— Восемьсот⁈ — я громко возмутился, привлекая внимание половины зала. — Да вы с ума сошли! Демидовы продают по семьсот пятьдесят! — неубедительно соврал я, пытаясь выбить «скидку».
— Demidov? — итальянец презрительно фыркнул. — Их сталь… come si dice… второй сорт!
— Наша технология добычи — революционная! — синхронно дублировала переводчица. — Мы используем новейшие европейские методы обогащения руды! Вдобавок, мы хорошо изучили местный рынок. Демидовы продают килограмм за девятьсот рублей. Наша цена значительно выгоднее, будьте благодарны за то, что мы предоставили вам подобный дисконт, чтобы выйти на ваш рынок.
— Семьсот, и ни копейкой больше! — я стукнул кулаком по столу, заставив задрожать бокалы.
— Impossibile! — Джованни всплеснул руками.
— Вы хотите разорить честного предпринимателя? Семьсот девяносто — минимум!
— Убедили! Давайте ваш договор.
Мне протянули заранее заготовленный пакет документов, и я поставил размашистую подпись. Краем глаза я видел, как младший Яковлев что-то шептал своему спутнику. Старший кивнул и встал из-за стола.
Вскоре стало ясно куда он направляется. В точности к нам.
— Прошу прощения за вмешательство, господа, — он вежливо поклонился. — Случайно услышал ваш разговор. Позвольте представиться — Фёдор Степанович Бубнов, представляю интересы рода Яковлевых.
Джованни насторожённо посмотрел на него, потом на переводчицу. Девушка быстро зашептала ему на ухо «перевод».
— Yakovlev? — итальянец изобразил удивление. — Si, si…
— Наслышан о вас, — произнесла его спутница. — Приятно познакомиться.
Фёдор Степанович будто весь подобрался:
— Мы контролируем Северное месторождение Сумеречной стали. Половина всей добычи в Содружестве. И мы бы хотели…
Джованни хлопнул себя по лбу и зачастил, перебив собеседника. Девушка подхватила:
— Понимаю, понимаю, конкуренты не дремлют. Вы хотите, чтобы я не продавал синьору Платонову, да? Чтобы ваша монополия осталась?
— Вовсе нет, — управляющий натянуто улыбнулся. — Просто хотел уточнить… Лихтенштейн, вы сказали? Я не слышал, чтобы Сумеречная сталь с месторождениях в Альпах поставлялась за пределы Европы.
— Ах, синьор не слышал! — итальянец всплеснул руками. — Конечно, не слышал! Мы только-только начинаем экспансию на восток! До этого — только внутренний рынок Европы, очень закрытый, очень эксклюзивный. Австрийцы, швейцарцы — они не любят чужаков, понимаете? — он понизил голос, словно раскрывая секрет. — Но сейчас политическая ситуация меняется, нужны новые рынки, новые партнёры. Содружество — большая страна, большие возможности! Вот почему я здесь, вот почему готов делать такие скидки синьору Платонову!
— Успокойтесь, синьор, — я попытался его усадить, но наш врач уже вошёл в раж.
— Нет, я не успокоюсь! — он размахивал руками, привлекая внимание всего ресторана. — Эти русские монополисты думают, весь мир им принадлежит! Иностранец приехал — сразу лжец! Дискриминация! Я князю Голицыну жаловаться буду!
Фёдор Степанович побледнел. Скандал с участием иностранного предпринимателя — последнее, что нужно было Яковлевым.
— Синьор Боскетти, вы неправильно поняли… — начал он, но я встал, преграждая ему путь.
— Достаточно, господин Бубнов, — мой голос был холоден как лёд. — Если вы думаете, что поделили местный рынок и никто не имеет права на него зайти, вы глубоко ошибаетесь.
— Маркграф Платонов, мы просто…
— Вы просто пытаетесь запугать моего партнёра, — перебил я. — Знаете что? Я предпочту покупать Сумеречную сталь у тех, кто платит справедливые зарплаты своим рабочим и создаёт нормальные условия труда. А не у тех, кто держит людей в кабале на северных рудниках.
Удар попал в цель. Все знали о тяжелейших условиях на Яковлевских приисках, но говорить об этом вслух никто не решался.
— Вы не имеете права… — начал Фёдор Степанович, но я повысил голос:
— Я имею право выбирать поставщиков! И если синьор Боскетти предлагает мне честную сделку, а вы пытаетесь ему помешать только потому, что он иностранец — это называется недобросовестной конкуренцией!
Джованни воспользовался моментом и театрально бросил на стол пачку купюр:
— Официант! — крикнул он на ломаном русском. — Счёт! И вы взять сдачу себе — за то, что терпеть таких… таких… — он изобразил, что не может подобрать слов, и выпалил по-итальянски поток ругательств.
Схватив кейс со слитками, итальянец направился к выходу. Переводчица засеменила за ним, на ходу извиняясь перед всеми. Я задержался на минуту, глядя в глаза Бубнову:
— Передайте своему хозяину — времена меняются. Ваша монополия трещит по швам. И скоро Альпийская сталь затопит местный рынок.
Управляющий молча развернулся и вернулся к своему столику, где младший Яковлев уже доставал магофон — очевидно, чтобы доложить отцу о происшествии.
Я вышел из ресторана и свернул в переулок, где меня ждал Гаврила с машиной. Мы наблюдали, как отъезжает роскошный представительский автомобиль нашего заграничного партнёра.
Гаврила внимательно смотрел по сторонам, проверяя, нет ли хвоста. Наконец он кивнул:
— Чисто, воевода. Никто не следит.
— Отлично, — я откинулся на сиденье. — Езжай в оговорённое место.
