В кабинет неуверенно заглянула Анфиса — хрупкая девушка с огромными серыми глазами, в которых плескалась тревога. Её пальцы нервно теребили край медицинского фартука.
— Воевода, простите, что отвлекаю… — начала она, явно собираясь с духом.
— Что случилось? — я отложил отчёты, которые изучал. — Проблемы в лазарете?
— Нет, с ранеными всё в порядке. Дело в другом. — Девушка замялась, подбирая слова. — Я чувствую странные эмоции среди жителей. Не просто страх перед Бездушными, а какую-то… болезненную надежду. Словно они ждут чуда, которое вот-вот произойдёт.
Я нахмурился. Последние дни и сам замечал тревожные признаки, но было не до того. Люди начали активно шептаться по углам, собираться небольшими группами. При моём появлении разговоры стихали, взгляды отводились в сторону.
— Где это особенно заметно?
— Возле бараков беженцев. Эмоции там настолько сильные, что у меня голова кружится. Люди… они словно ждут спасения, но не от нас, не от дружины.
— Спасибо за бдительность, Анфиса. Ты правильно сделала, что пришла. Можешь идти.
Как только дверь за ней закрылась, я вызвал Захара, отца Макария и старост примкнувших деревень. В условиях осады все держались неподалёку, поэтому собрались быстро.
— Господа, у нас проблема, — начал я без обиняков. — Среди жителей растут странные настроения. Что вам известно?
Отец Макарий тяжело вздохнул. Его массивная фигура словно осела под невидимым грузом вины.
— Каюсь, воевода. Знал, но думал справиться сам. В последние недели среди людей усилилась… как бы это назвать… болезненная религиозность. Устраивают какие-то обряды, молятся часами, собираются группами.
— И вы молчали? — я не скрывал раздражения.
— Поначалу это выглядело безобидно, — священник развёл руками. — Люди в страхе искали утешения в вере. Что тут плохого? Но теперь… Теперь это больше похоже на сектантство.
Староста Тихон подался вперёд. Его пронзительный взгляд из-под седых бровей буквально буравил меня.
— Мои односельчане тоже заметили. Особое влияние имеет некто Варфоломей Честнов. Я немного поспрашивал о нём. Бывший семинарист, образованный, харизматичный. Язык у него подвешен так, что заслушаешься.
— Что именно он проповедует?
Тихон поморщился, словно вспоминая что-то неприятное:
— Я заглядывал на одну из его проповедей. «Видите знамения?» — говорит. — «Твари не уходят уже третью неделю! Это не простой Гон — это Божий суд над грешниками!» И ведь правда — Бездушные не штурмуют в полную силу, словно чего-то ждут. А он это использует: «Господь испытывает нашу веру! Он требует покаяния!»
Захар кивнул:
— Я тоже слышал. Собирает вокруг себя всё больше людей.
— Кто именно к нему примкнул? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— В основном те, кто потерял близких во время двух штурмов, — ответил отец Макарий. — Беженцы из Сергиева Посада, которые винят аристократов в своих бедах. Да ещё с дюжину местных — людей, которых постоянный страх довёл до отчаяния.
Я поднялся из-за стола. В прошлой жизни видел не раз, как от одного угля может разгореться пламя. Как фанатизм в любой его форме разрушал армии изнутри, превращая соратников во врагов. Во время осады Константинополя Бездушными группа монахов убедила защитников, что лишь истовые молитвы остановят монстров. Половина гарнизона бросила стены, чтобы преклонить колени. Город пал за три дня.
— Отец Макарий, идёмте. Познакомимся с этим… Варфоломеем.
Мы направились к баракам на южной окраине острога. Вокруг них кипела жизнь. Когда мы вошли внутрь, человек тридцать стояли полукругом, слушая проповедника.
Варфоломей Честнов оказался мужчиной лет тридцати пяти, худощавым до болезненности. Чёрные волосы спадали на плечи нестриженой гривой, контрастируя с бледной кожей. Борода была аккуратно подстрижена — единственный признак заботы о внешности. В потёртой рясе, с горящими глазами, он напоминал пророков из древних книг.
— … воевода Платонов — гордец, возомнивший себя выше Божьей воли! — вещал он, воздевая руки к небу. — Его магия — от дьявола! Мы платим за его грехи!
Заметив наше приближение, Варфоломей не смутился. Наоборот, в его глазах вспыхнул триумф.
— Вот и сам воевода пожаловал! Скажите, господин Платонов, почему вы привели на нас это проклятие?
Умно. Видимо, в семинарии его неплохо обучили риторике. Вопрос уже содержит утверждение о моей вине. Если отвечу утвердительно — признаю, что проклятие существует и лежит на моей совести. Если буду отрицать — будут выглядеть оправдывающимся. Как в старой шутке: «Когда вы перестали бить свою жену?» Любой ответ — проигрыш. Но я не вчера родился, и в эту игру могут играть двое.
