Есть два способа заключать такие браки. Первый — когда дочь уходит в род мужа, принимает его имя и обычаи. Но разве я был дураком, чтобы отдать единственную наследницу чужому роду? Конечно же, я выбрал второй путь — муж пришёл в наш род, стал частью династии! Его дети носили мою кровь и мое имя. Он не правил бы сам — лишь поддерживал власть Астрид, давал ей наследников. Для правящих дочерей это обычная практика. Сейчас это назвали бы «консортом», но тогда у нас не было особого названия для такого положения.
Неужели этот книжный червь не понимает таких простых вещей? Или он настолько погряз в гордыне, что забыл — женщины тоже могут править и передавать династические права?..
Иная публикация гласила: «Рюрик предположительно погиб в 1062 году от стрелы половецкого лучника во время похода на степняков, защищая южные рубежи империи».
Я стиснул зубы. Ни года, ни причины эти горе-историки не угадали. Но вспоминать настоящие обстоятельства своей смерти я не собирался — слишком больно ворошить те события даже спустя столетия.
Дальше шло ещё хуже. Один умник писал о моих братьях, что их и вовсе не существовало. Мол это просто неверный перевод древнескандинавских слов «sine hus», означающих «со своим родом», и «thru varing», означающих «с верной дружиной». Другой пустослов уверял, что Синеусе — это «возможно, собирательный образ нескольких военачальников», а «Трувор — просто доверенный советник».
Мой младший брат, который мог часами спорить со мной о тактике боя, спасший мне жизнь в битве при Ладоге. Человек, чей громкий и заразительный смех я помню до сих пор. Трувор, чьи изобретения и открытия в магии помогли нам выстоять против первых волн Алчущих. Живые люди, мои братья по крови и духу — превращены в «ошибку перевода», в выдумку неграмотных летописцев. Будто их никогда не существовало. Будто я никогда не хоронил и не оплакивал вместе с ними отца, не праздновал свадьбу Трувора, не выигрывал войны, не строил крепости…
Я пролистывал статью за статьёй, но везде находил лишь обрывки и домыслы. Складывалось впечатление, что либо реальные летописи были уничтожены в тёмные века, когда Бездушные едва не поглотили мир, либо кто-то намеренно подчистил историю.
Изучая очередную статью, я внезапно замер. «Фрагменты так называемого „Железного кодекса“, приписываемого Рюрику». Сердце забилось чаще — я узнал формулировки, которые диктовал своим писцам тысячу лет назад:
«Воин, бросивший щит перед лицом Алчущих, да будет изгнан без права возвращения. Ибо его трусость обрекает на смерть тех, кто стоял за его спиной».
«Командир, пожертвовавший мирными ради спасения войска, да будет предан суду равных ему по званию. Ибо меч дан нам не для выбора, кого защищать».
«Знание о повадках Бездушных да не будет сокрыто. Каждый воин обязан передать своё умение трём другим, дабы смерть одного не унесла спасение многих».
Современные историки считали эти законы «чрезмерно жестокими для эпохи раннего средневековья» и «явным свидетельством более позднего происхождения». Они не понимали, что в мире, где каждый павший воин через час вставал в рядах врага, трусость была смертным приговором для всех. А пункт о передаче знаний… Я усмехнулся. Именно благодаря этому закону тактика борьбы с Алчущими распространилась по всей империи за считанные годы.
Горло сжалось, когда я вспомнил, как Трувор убеждал меня записать все военные уставы. «Брат, твои приказы забудутся через поколение, если не высечь их в камне», — говорил он, раскладывая на столе свитки с набросками. Именно он предложил назвать свод «Железным» — несгибаемым, как воля защитников империи. Половину формулировок мы оттачивали вместе долгими зимними вечерами, споря о каждом слове.
— Интересное чтение? — негромко уточнила Полина. — А правда, что ты вчера ходил на свидание с этой… Засекиной?
Я оторвался от экрана и, обернувшись, внимательно посмотрел на графиню.
— И давно у тебя завелись собственные шпионы, Полина?
Девушка смутилась, но упрямо вздёрнула подбородок.
— Это не шпионы. Просто… люди говорят.
Я перевёл взгляд на своих спецназовцев. Михаил невозмутимо смотрел в окно, а вот из грузового отсека донёсся подозрительный кашель. Ярослав, значит.
— Ярослав, — позвал я, не оборачиваясь, — в следующий раз, когда решишь поделиться информацией о моих передвижениях, убедись, что я дал на это разрешение.
— Виноват, Ваше… эм… Сиятельство, — пробормотал боец, и я услышал, как Евсей тихо фыркнул.
— Можно просто «воевода», — отозвался я.
Потому что воевода — это административная и военная должность, а маркграф — титул. Став маркграфом, я не утратил должность воеводы. А произносить её вслух не в пример короче.
Вернувшись к Полине, я пожал плечами:
— Да, был на свидании. И чудесно провёл время, спасибо, что спросила.
Гидромантка покраснела ещё сильнее и отвернулась к окну. Остаток пути прошёл в напряжённом молчании, нарушаемом только шумом мотора.
Когда показались стены Угрюма, я убрал магофон и сосредоточился на предстоящих делах. У ворот нас уже ждали — весть о нашем приближении опередила сам отряд.
