Современник и коллега Кромера Марцин Бельский вслед за Длугошем, Меховским и самим же Кромером помещает характеристику пруссов особым разделом в рассказе о правлении Болеслава Храброго. Среди кандидатов на их предков он называет бруэтеров (Эней Сильвий), борусов (Птолемей) и их предполагаемых основоположников – русов и короля Бориса, а также битинского (вифинского) короля Пруса, приплывшего по морю из греческой Малой Азии (со ссылкой на «наших старших хронистов»). Дальнейшая канва повествования основана на последней версии, хотя со ссылкой на прусские хроники приводится история правления короля-жреца Прутена, его брата короля Ведемунта, получившего светскую власть от Прутена, и потомков Ведемунта, разделивших между собой Пруссию на 12 частей. В других разделах своей хроники Бельский подчеркивает родство между пруссами и половцами, ятвягами, литовцами, жмудью, ливонцами, туровцами, цимбрами[529].
В рамках той же картины мира начинал свои изыскания самый популярный из польских хронистов в России Матей Стрыйковский (работавший самолично и в сотрудничестве с итальянским воином-хронистом Алессандро Гваньини). Он знал мнения польских историков и базельское издание книги Штюлера (Стеллы) 1575 г. и в редакции хроники, возникшей около 1575–1577 гг., передал этиологическую легенду о Прусе в поэтической форме:
В финальной версии своей хроники, возникшей уже в годы Московских походов Стефана Батория (1‑е изд. – 1582 г.), Стрыйковский отказался признавать существование Пруса. Но и в более ранних редакциях хроники поэтические задачи не затмевают сомнений, о которых поэт, превращаясь в историка, пишет в своем комментарии, утверждая, что древние пруссы «были одним народом с литвинами» («byli z Litwą jednego narodu»). Когда новые пруссы – крестоносцы – сражались с литвинами, древние пруссы были более склонны поддерживать литвинов, чем немцев. Пруссов и литвинов Стрыйковский производит от готов, часть которых под воздействием другого народа перепутала язык («przez obcy naród zmylili język») и еще сохранилась в нескольких десятках деревень за Кенигсбергом в сторону Литвы – их языка никто не понимает, кроме них самих. Далее ключевой для аргументации личный опыт: Стрыйковский слышал их речь, когда бывал в Гданьске, и считал, что она похожа на речь литвинов-куров, живущих на Куронском заливе[531]. Когда первый великий князь литовский Рынгольт Альгимунтович готовил поход против немцев, границы против крестоносцев обороняли пруссы, литвины и жмудь, и им почти удалось изгнать противника из Пруссии, но с польской помощью Орден был возрожден в Ливонии[532]. В поэме «О началах» на основе версии Штюлера создана концепция отношений между Пруссией и Литвой, решающая «прусский вопрос» в пользу Литвы и в ущерб сразу трем ее конкурентам – Короне Польской, Священной Римской империи и Российскому государству. Итак, в «Хронике», вышедшей в 1582 г. в иных условиях, Стрыйковский меняет острие полемики: там нет упоминания о европейских легендах, но подвержена критике московская история о Прусе[533].
В Москве все эти дискуссии о Прусе и его наследии не вызвали никакого интереса. Нигде в российских репликах Прусской легенды не говорилось о Вифинии как первоначальном месте жительства Пруса и его прибытии в будущую Пруссию на корабле из Малой Азии, не упоминался основанный им город
