Идея о немецком происхождении летописных варяжских князей, как отмечал еще А. С. Мыльников, звучала еще в литовском летописании конца XV в. – в Никифоровской, Слуцкой, Супрасльской, Волынской летописях[534]. В летописном своде митрополита Даниила конца 1520‑х гг. приведена она же («поидоша из Немец три брата»), и в сообщениях за XV в. содержится особый рассказ об имперских амбициях Витовта Кейстутовича накануне битвы на реке Ворскле. В его предполагаемую империю должны были попасть Литва, Польша, все русские великие княжения, Орда, Кафа, Азов, Крым, Астрахань, Заяицкая Орда, Приморье, Казань, Северская земля, Великий Новгород, Псков «и Немцы»[535]. Заимствование политических идеалов из Великого княжества Литовского не смущало московских книжников, поскольку в обстановке непрекращающейся войны в Москве были убеждены в низком (от княжеского конюха) происхождении и самозванстве литовских Гедиминовичей, что и было сформулировано как часть Прусской легенды в «Сказании о князьях владимирских»[536]. При этом «собирание земель» в Летописном своде Даниила конца 1520‑х гг. (Никоновской летописи) мыслилось в том же объеме, что и притязания великого князя литовского Витовта.
В «Летописце вкратце» Михаила Медоварцева конца 1520‑х гг. рассказ о родстве Рюрика с Прусом и императором Августом и о приглашении Рюрика из Прусской земли появляется в статье 852 (6360) г., вынесенной в преамбулу летописи[537]. В Первой редакции Воскресенской летописи (1533 г.) за оглавлением следовала статья о происхождении православных русских государей «от Августа, царя римского», в тексте появился рассказ о походе князя Владимира Всеволодовича на Византию (под 1113 г.) и передаче на Русь «Мономаховой шапки», но проникновение легенды в летопись еще не вызвало пересмотра других разделов текста, и Рюрик остался «от рода варяжска», а не от «римска» или от «прус»[538]. Таким образом, еще в 1530‑е гг. неизвестны исторические разработки, в которых бы Прусская легенда была полностью встроена в летописные рассказы. И события рубежа 1540–1550‑х гг. показали, что и к тому времени Прусская легенда была не развита.
Из упоминаний переговоров с Великим княжеством Литовским 1549–1551 гг. следует, что Сигизмунд II Август царский титул Ивана IV не признал, а его представители в Москве отказывались обсуждать этот вопрос, ссылаясь на посольские инструкции. Тогда прошли дипломатическое испытание и римские родословные выкладки. Заявленная преемственность венчания Ивана Грозного от Владимира Мономаха вызвала недовольство польско-литовской стороны[539]. Ответом короля Сигизмунда II Августа было, что царский титул князя Владимира за давностью незачем вспоминать («то суть речи давные»), никто из предков московского государя царем не назывался, а Владимир Мономах был главой «царства Киевъского», которое находится под властью короля, и поэтому царем может считаться только король. На языке дипломатии это значило: великий князь, не владея царством, не может считаться царем[540]. Титул должен был обеспечиваться владением, а не родством и коронацией. Отчина, бывшая в распоряжении Ивана IV, не считалась царством и не могла вне традиции международных отношений в него превратиться. Московская сторона на московских переговорах 1549 г. попыталась обратиться к прошлому Польши и Литвы и провести аналогию венчания великого князя на царство с коронацией Ягайло. Пример не мог подействовать, поскольку королевские послы не были уполномочены на какие-либо уступки. Обмолвка о «царстве Киевском» не означала, что польский король претендовал на титул царя или действительно считал Киевскую Русь царством. Это был лишь намек, что претензии Москвы неуместны. Но в Москве, окруженной мусульманскими и христианскими царствами, границы с которыми были спорными, сформировалось убеждение, что государь правит «всей Русью». Имя Владимира Всеволодича Мономаха упоминалось как символ единства государевой отчины, и в этом едином государстве территории Киевской Руси принадлежали великому князю московскому. В «Киевском царстве» король считался узурпатором, поэтому аргумент противника мог быть повернут против него самого. Но такое понимание истории означало бы уже косвенное объявление войны, а правителю Русского государства нужен был мир.
В декабре 1550 г. посольство Я. А. Остафьева получило наказ, в котором был расширен военный аргумент. Якобы инсигнии (венец, диадема и «иные дары многие») были присланы с митрополитом Неофитом Эфесским Владимиру Мономаху после похода русского войска на владения императора Константина Мономаха – теми же инсигниями венчал на царство Ивана IV митрополит Макарий[541].
