Исторические представления этого времени воплощены в композиции Царского места, которое было возведено 1 сентября 1551 г. у юго-восточного столпа Кремлевского Успенского собора[542]. На фризе над дверцами моленной читается резная надпись с обращением Бога к царю с обещанием защиты, славы и подчинения «языков» за его праведное правление[543]. Ниже в четырех надписях на медальонах отрывок из «Сказания о князьях владимирских», посвященный походу войск князя Владимира Всеволодича на Фракийскую область, посольству Константина Мономаха, его дарам (Крест Животворящего Древа, сердоликовая чаша императора Августа, золотая цепь, бармы, царский венец) и венчании Владимира на царство с получением прозвища Мономах[544]. Период, когда исторические аллюзии моленной были наиболее актуальны, может быть значительно сужен. Прежде всего, как показала М. Е. Бычкова, текст «Сказания» в медальонах ближе всего к той его версии, которая отражена в «Чудовской повести», и отстоит вместе с текстом повести от текста «Поставления» в «Чине венчания» Ивана Грозного и основных редакций «Сказания»[545]. Возникает предположение, что «Чудовская повесть» связана своим происхождением с монументальными работами в кремлевских соборах. Во-вторых, можно предположить, что до Казанского похода 1552 г. в Посольском приказе «царское место» русских государей ограничивалось Русской землей, поэтому все образы Царского места Успенского собора сводятся к могуществу русских великих князей на своей территории. Лишь после взятия Казани царские дипломаты заявили о венчании на царство Владимира Святославича. Никаких следов ни господства великих князей над татарскими царствами, ни вступления на царство князя-крестителя в воображении создателей Царского места еще нет[546].
В 1551–1553 гг. Иван Грозный предпринимал попытки добыть имперскую корону от Святого престола, однако получил отказ от Юлия III, согласовавшего свою позицию с Краковом. Судя по тому, что памятники московской идеологии этого времени не отразили тяготения к Риму, корона мыслилась как прецедент в отношениях с Сигизмундом II Августом, который настаивал на том, что не признает царский титул Ивана IV до тех пор, пока этого не сделает Святой престол. К этому времени, следовательно, стало очевидно, что греческая предыстория венчания Ивана IV на царство не впечатляет дипломатических партнеров. Вынудить признание титула путем встречного непризнания королевского титула короля тоже не получилось, так как это шло вразрез с московской посольской практикой и с общепризнанными европейскими традициями – которые русские политики стремились изменить только в отношении московского государя. В предыстории польских монархов коронация Владислава II Ягелло была упомянута московской стороной как легитимная[547].
Дальнейшие усилия московской дипломатии говорят о том, что вместо римской легитимации советники Ивана Грозного, митрополит Макарий и царь предприняли попытку расширить круг венчанных царей в русском прошлом. Два новых аргумента в 1553 г. сместили версию «Сказания о князьях владимирских», причем сразу в двух направлениях – венчание Владимира Святого на царство после крещения углубляло генеалогию царственных прародителей, а взятие Казани русскими в 1552 г. призвано было продемонстрировать Божественную милость к московскому государю[548]. Исторических свидетельств о том, что Владимир Святославич «писался царем», недоставало[549], и в ход пошли иконы: «А как преставился, ино и образ его на иконах пишут царем»[550]. Вместо «иных даров» Константина Мономаха, упомянутых в 1550 г., появился крест «Животворящее Древо Христово», прославленный как символ победы христианства над исламскими «чарами» в Казанском взятии[551]. Появился напарник митрополита Неофита «стратиг» императора Августалий. Добавлен был ответ на вопрос о «месте царском» – если даже (Московская) Русская земля не признается таковым, царь взял Казань,
и то, панове, – велено было говорить русским послам в наказе, – место Казанское и сами знаете, извечное царьское потому ж, как и Русское[552].
На крайний случай сохранялось напоминание о титуле «господаря всея Руси», за который приходилось бороться Ивану III. Миф разросся, но стал громоздким и расколотым на несколько позиций. В то же время он проник в московское летописание.
В первую же статью памятника середины 1550‑х гг. «Летописца начала царства» за 7042 год от С. М. (1533/34 от Р. Х.) редактор внес дополнение к сведениям источника, ограничивавшегося рассказом о благословении на великое княжение Василием III своего сына Ивана крестом митрополита Петра[553]. Согласно новой версии, Василий III благословляет сына уже дважды, и второй раз – крестом Мономахов, царским венцом и диадемами («и сим сыну своему на царство венчатися повелеваеть, еже Божиим благоволением и бысть») и вручает ему скипетр
