Царь Дмитрий Иванович (Лжедмитрий I) испытывал дефицит легитимности и пытался подкрепить при помощи новых титулов свою идентичность. Именно он впервые применил титул императора – в ряде источников в безграмотной форме «In perator», то есть ин ператор. Нарушая посольский и придворный этикет, царь Дмитрий Иванович требовал от польской стороны обращаться к себе беспрецедентно «непобедимый цесарь», а у его немецкого наемника Конрада Буссова, а также у Авраамия Палицына и ряда других местных авторов и приказных служащих вызывала ехидство тяга царя Дмитрия и царицы Марины к запредельным титулам, к числу которых Буссов относил обязательный в обращении титул царя всех царей[739]. Принятие имперского титула в 1605–1606 гг. было лишь отчасти самозащитой, а в значительной мере – реализацией политического проекта наследного царя по превращению России в подлинную православную империю. Впрочем, ни один правитель из ближайших наследников и современных Дмитрию Ивановичу претендентов на московский престол не последовал этому примеру. Второй раз титул был принят царем Петром Алексеевичем, принявшим его также по причинам далеким от задач римского translatio imperii, построения универсальной империи или абсолютной монархии. По условиям Амстердамского мирного договора 1717 г. союзники царя Франция и Пруссия обязались признать результаты Северной войны, и дальнейшие переговоры привели русского царя к идее европейской секулярной монархии. Его шаги в выбранном направлении шли вразрез с предложениями Святого престола, ученых Сорбонны и Г.‑В. Лейбница. 17 апреля 1719 г. католичество в России было запрещено, а католики изгнаны из страны, однако на восстановление патриаршества Петр I также не пошел, открыв в 1721 г. Синодальный и Имперский период Петровской России. В этом контексте имперская власть для Петра Великого была символом его независимости от духовной власти и полемическим ответом европейским интеллектуалам-сторонникам универсальной христианской империи[740].
Другая сторона «имперской» власти Петра Великого – в отрицании верховенства царского титула, который ограничивал родословием и престолонаследием возможности правящей персоны. После подписания Ништадтского договора Петр почувствовал себя свободнее в решении вопроса престолонаследия, вокруг которого развивался многолетний конфликт вокруг легитимности второго брака царя. Ни указ Петра I от февраля 1718 г. об отстранении действующего наследника от наследования престола, ни смерть царевича Алексея Петровича не решали вопрос, потому что дети Петра I от Екатерины Алексеевны оставались незаконными. Написанная Феофаном Прокоповичем в том же году и опубликованная впервые в 1722 г. апология императора Петра Великого «Правда воли монаршей во определении наследника державы своей» на основе Библии, Кодекса Юстиниана и ряда новейших сочинений, включая трактат «О праве войны и мира» («De jure belli et pacis») Гуго Гроция, развивала те же политические поиски, что и юридические трактаты, нацеленные на преодоление многосотлетних традиций наследования власти. Имперский титул, перенесенный вслед за царем на всю страну, никак не мыслился ни Феофаном Прокоповичем, ни самим Петром I в связи с реформами, модернизацией, вхождением в Европу или любым другим новым качеством. Обоснование подводилось под тезис о том, что правитель-монарх (подразумевался император) распространяет свою безграничную власть не только на «поданный народ», но и на своих детей. Пастырство Петра Великого в 1721 г. выстраивало параллель с античным Pater Patriae, распространяя пастырство монарха на «весь российский род». Символическое отцовство царя Петра Алексеевича звучало и до присвоения ему титула неоднократно (например, в «Епиникионе» 1709 г.)[741]. Получение титула, тем не менее, еще более усиливало патриархальное господство. Как Отец Отечества, Петр одновременно возвышался над настоящим и над будущим, определяя не только то, с кем вести войну и какие еще дела важны ему «для пользы и интерессы Государства своего», но и кто по его выбору будет наследовать страну после его смерти[742].
