Император Святой Руси полностью

Апостол Павел торжествует над эллинским красноречием и над историческим умствованием[871]. Под «историческими кощунами» в данном случае понимается ветхозаветная книжность, закон, на смену которому в проповеди апостола приходит «Креста Христова благодать».

Этот ход мысли осенял «Слово о Законе и Благодати» митрополита Иллариона еще в середине XI в. и был вполне приемлем и для книжников XVI–XVII вв. Например, составитель пространного Жития Василия Блаженного в конце XVI в. опирался на «Слово», когда сравнивал подвиг двух Василиев – Владимира-Василия Святого как равноапостольного крестителя Руси и Василия Блаженного, нового просветителя Русской земли, прославившего новый патриархат и новую империю. Владимир Святой титуловался в Житии царем, как прямой предшественник Ивана Васильевича и его царственного сына Федора Ивановича. В ряде списков Жития XVII–XVIII вв. царский титул киевского князя Владимира вызвал недоумение переписчиков и был удален.

Существенных новаций в репертуаре и библиотечном деле XVI–XVII вв. по сравнению с тем, как истории воспринимались в более ранней книжности, мы не обнаружим. Значимость «Батыева пленения» как исходной точки в развитии исторических знаний в Московском царстве проявилась на рубеже XV–XVI вв. в составлении и распространении таких сочинений, как «Повесть о разорении Рязани Батыем» и «Повесть о Мамаевом побоище», весьма далеких по своей форме от традиционных летописей. Их приближение к жанру истории тем не менее не привело к возникновению самого этого жанра и рефлексии в его рамках о современных событиях. И можно предположить, по какой причине этого не произошло. Прежде всего, эти сочинения утверждали созидательную канву локально избранных в прошлом событий. Разрушение земли мыслилось в них как временное наказание, Божья кара, следом за которой должно наступить возрождение. Батый восхищается в «Повести о разорении Рязани» подвигом Евпатия, отпускает воинов и отдает им труп их полководца. Гибель героя служит назиданием читателю. «Повесть о Мамаевом побоище» также отражает готовность к свержению ига и показывает пример военной удачи, за которой последуют дальнейшие успехи.

Татарское нашествие не было для местных книжников апокалиптическим событием, каковым могло стать падение Последнего Рима для Филофея или Святорусской империи для Андрея Курбского. Причем если для Филофея татарское нашествие его времени служило разве что поводом для страха перед грядущим крушением, тогда как причины крушения мыслились далеко в стороне от военных событий, то Курбский видел в современности уже наступившее крушение, к которому привели «внутренний» и «внешний» драконы – царь разрушал свою страну изнутри, тогда как татары добивали ее извне.

Как можно видеть, книжность достаточно регулярно в русских землях наполнялась сочинениями, которые выпадали, по сути, из летописных и хронографических форм, но что-то препятствовало тому, чтобы возникло осознанное отношение к новому жанру. В то же время ссылки на исторические сочинения нередко в дипломатических коллизиях России XVI–XVII вв. носили мобилизационный характер и не адресовали посольских контрагентов России ни к каким конкретным сочинениям и записям, поскольку до обсуждения самих летописей и хронографов во время посольских церемоний стороны не должны были опускаться.

Названные выше образцы мобилизационной наррации не были удобны для развития вокруг них публичных международных диалогов. Для московского посольского дела «Батыево пленение» было немалой помехой, поскольку в переговорах с европейскими контрагентами могло означать, что татары имеют значимые для того времени военные права (или права крови) на московские владения. Приходилось даже полностью отрицать в переговорах нападения татар на Москву, что однажды даже повергло послов-литвинов в недоумение. Еще одна причина, по которой жанр истории так и не приобрел адептов в Северо-Восточной Руси до середины XVI в., заключается в том, что размышления книжников о задачах изучения прошлого строились от кумулятивного толкования знамений, в котором сами события и их значения находились в тесной связи между собой, а книжнику запрещалось делать выводы о началах и концах, ведомых только Отцу Небесному. Это приводило прежде всего к полному отождествлению работы историка и летописца.