Император Святой Руси полностью

Бытописание XVI в. различных жанров, как и политика (во взаимовлиянии), по сравнению с предыдущим периодом заметно больше занимается разоблачением колдовства[971]. Истории казанских походов первых лет царствования Ивана Грозного в официальном летописании, Степенной книге, «Казанской истории», содержат упоминания многочисленных чудес, предвещающих падение города и ханства, причем эти чудеса происходят не в «референтной группе» классических летописцев, а среди простых горожан и селян как в Российском, так и в Казанском царстве. Казанские вельможи, как и русские советники, пользуются услугами предсказателей и сами обладают даром предвидения. Но советники молчат, а волхвов горожане не слушают и обращаются за помощью к бесу с булгарского капища. Бес в страхе сбегает из города. Прорицание волхвов о взятии Казани в «Казанском летописце» уподобляет их не библейским пророкам и не евангельским волхвам, а языческим и сивиллам – «яко древле елинистии пророчествоваша о Христове пришествие»[972].

Князь А. М. Курбский описывает в «Истории» своеобразную вероисповедную дуэль между магическими заклинаниями казанцев и ответной процессией Животворящего Креста, организованной по инициативе Ивана Грозного. Московские историки той поры были убеждены, что волхование имеет неподдельную темную силу, которую можно подавить только при помощи подлинной православной веры и «Христовой силы». Согласно князю А. М. Курбскому, такие московские правительницы, как Софья Палеолог и Елена Глинская, были колдуньями и пользовались чародейством. Как результат – одержимым стал, по его мнению, и нынешний царь. Этот взгляд сопряжен с неожиданно вскрывшейся мизогинией в семейной жизни Курбского, когда он на протяжении нескольких лет подозревал свою вторую жену (княжну М. Ю. Гольшанскую, по первому мужу – Козинскую) в использовании против него «чар»[973]. В историях о неправедных царях эпохи Смуты борьба с колдовством превратилась в лейтмотив. В «Плаче о пленении и конечном разорении превысокого и пресветлейшего Московского государства» это заявлено без обиняков:

Древнерусская и московская историческая мысль не нуждалась в жанре истории и «соскальзывала» с него в другие, более приемлемые для книжников формы, позволяющие оставаться строго в рамках православного взгляда на развитие тленного мира. Перемены в жанровом сознании были результатом перемен в этом восприятии и выражали сам наметившийся сдвиг. Организующим началом в повествовании у таких несходных авторов, какими были князь Андрей Курбский (автор «Истории о князя великого московского делех», закончена около 1581–1583 гг.), Авраамий Палицын (автор «Сказания» или «Истории в память предыдущим родом», закончена в первой редакции в 1613 г., окончательно не ранее 1619 г.), Иван Тимофеев (автор «Временника по Седьмой Тысячи», закончен не ранее 1627–1628 гг.) и Андрей Лызлов (автор «Скифской истории», закончена не позднее 1692 г.), выступает исполненное пророчество. Оно и есть риторическая основа жанра истории, в отличие от летописной и хронографической форм.

Летописец и хронист в том понимании, которое было хорошо известно в Москве и других землях Северо-Восточной и Северной Руси к концу XV в., следят за объявлениями апокалипсиса, но, не видя явных знаков грядущего Второго Пришествия, втягиваются во внутренние истории княжеских домов. Стимулами для расширения ученой оптики и книжных работ послужили ожидание Конца с наступлением 7000 г. (год начинался 1 сентября 1491 г. от Р. Х.), в своем роде демократизация знамений, чудес и пророчеств и взрывные события в борьбе за власть и переменах в военной политике Русского государства. Региональные летописи земель, входящих в состав Русского государства, доносят свидетельства объявления Антихриста. Это, отвлекаясь от исторических обстоятельств, вызвавших столь эмоциональную реакцию у книжников, их заказчиков и читателей, был очевидный след воздействия пророческой имперской истории. Антихрист завершает именно смену царств в видениях пророка Даниила и у их толкователей. Для русских книжников появление знамений о приближающемся кратковременном царстве Сатаны было настолько поворотным событием, что с ним одним можно связывать зарождение самостоятельного жанра истории. Специфика всех названных выше историй, как и многочисленных повестей еще меньшего объема и исторического охвата, в том, что они в качестве сюжета повествования, его интриги и основного принципа изложения фактов представляли явление Антихриста.