Император Святой Руси полностью

Таким образом, у Максима Грека понятие история охватывает поучительные сюжетные рассказы из исторических сочинений, произведения византийской историографии и христианские толкования библейских текстов. Всех этих направлений мысли еще на тот момент мало в Русском государстве, и само упоминание «Историй» свидетельствует о широком круге возможностей этого жанра. Применительно к русскому бытописанию от Крещения Руси в его «Слове благодарственном» говорится о «летописчих книгах»[985]. Русь для Максима Грека – богоспасаемая земля. Ее «история» в толковании, предложенном Азбуковником, продолжалась и близилась к Вечности, но русские сочинения о прошлом для старца Максима – это именно летописи. Составители Азбуковника столкнулись с подобной трудностью: «нецыи» называли летописи историями и наоборот. Словарная статья устанавливала новый для местной книжности канон различения и одновременно показывала, что русские истории еще не написаны.

Об особенностях исторических жанров размышлял и ученик Максима Грека князь Андрей Курбский, однако его зеркальные лексемы в глоссах и в основном тексте растворяют понятия в перекрестных между собой по значению словоформах. Летописью Курбский считал незатейливое сочинение с погодным и более дробным изложением о давних и новых делах[986], хроникой – цельное повествование, упорядоченное «по времянем и лѣтам» и посвященное событиям, отделенным от жизни писателя как во времени, так и в пространстве[987]. Характерная особенность хроники как риторического жанра указана князем Андреем Михайловичем в переводе логического трактата «О силлогизме» Иоганна Спангенберга:

Как отмечает В. В. Калугин, «гаданиями» здесь назван сокровенный смысл. Следовательно, летописи и хроники отличает простота, незатейливость, отсутствие глубины (гаданий) и анализа (рассмотрения) событий[989]. Отчасти такое определение идет вразрез с античной теорией истории, которой в эпоху Саллюстия, Юлия Цезаря и Тита Ливия приписывали простоту изложения как жанровую особенность. Однако заметим, что у Курбского «лѣтописные книги або кроники» противопоставлены не историям, а «премудрых мужей книгам». Исторический рассказ может и не входить в круг значений, скрытых за определением книги премудрых мужей. Мудрость – это предмет других наук: философии, догматического и полемического богословия. Но если исторические жанры исчерпываются для Курбского летописью и хроникой, то истории как особого языка повествования, отличного от них, для него как бы и нет.

Нечто похожее мы обнаружим в других переводных проектах князя и его волынского кружка. В «Новом Маргарите» (составленном предположительно к 1572 г.) в своем вступительном сказе (предисловии) перед переводами князь ссылается на «кронику» Никифора Каллиста Ксанфопула и говорит, что в ней

Из этих слов следует, что жанр хроники приближается к летописи. Однако в латинском тексте, послужившем Курбскому основой для суждений о сочинении Никифора, значилось, видимо, все же ecclesiastica historia, и перевод в канцелярии князя не изменился позже, когда Курбский и его сотрудники составляли еще один свод – «Симеон Метафраст» (ок. 1575–1579 гг., не завершен)[991]. Еще более настораживает, что в томе переводов «Иоанн Дамаскин» (ок. 1572–1575 гг.) глосс с почти идентичным истолкованием относится уже к истории: