Таким образом, ни сакральный визуальный ряд, ни книжная традиция в правление Ивана Грозного на учение Филофея о Третьем Риме не отреагировали. Не произошло соединения учения о царских регалиях с идеями Третьего Рима[1107].
Особой версией наследования Второму Риму был проект Ивана Пересветова, поданный Ивану Грозному предположительно в день Рождества Богородицы 8 сентября 1548 или 1549 г. Положительный образ Османской империи в челобитье Ивана Пересветова не был вызывающим для московских современников. Неверные, разрушившие восточнохристианскую империю, осуществили гнев Божий над вероотступниками и косвенно укрепили православие, в этом смысле выступив не разрушителями, а, наоборот, спасителями христиан. По словам монаха Филофея,
аще убо Агарины внуци Греческое царство приаша, но веры не повредиша, ниже насилствуют греком от веры отступати[1108].
Мудрость «Магмет-салтана» проявилась в утверждении праведной веры, что привело к возвращению греков в лоно православия, но на сей раз лишенного симфонии со светской властью. Для России это означало, что единственное православное царство находится в Москве, а подлинная вера господствует в двух царствах из трех, в бывшем Втором и в актуальном Третьем Риме. Иного взгляда придерживались в России при учреждении патриаршества. Во время церемониальных взаимных просьб о благословении патриархов Иова и Иеремии 27 января 1589 г. Иеремия будто бы сказал, что вселенскому патриарху подобает быть в Москве,
а в старом Цареграде, за наше согрешение, вера христианская изгоняется от неверных турок[1109].
Впрочем, в уложенной грамоте об учреждении патриаршества в России от лица патриарха Иеремии сказано лишь о том, что второй Рим – Константинополь – находится под властью безбожных турок, о вере при этом речи не идет[1110].
Османский образец для имперского строительства был метафорой, которая, как губка, вобрала все самое передовое, что было достигнуто в политике. Власть султана служила московитам идеалом, она внушала мысль, что возможны светские реформы, справедливость, война и т. д. и это разделение конфессиональной «веры» и светской «правды» не нанесет ущерба ни духовной, ни мирской жизни[1111]. Иван Пересветов убежден, что перенос греческой мудрости произошел материально, в обличье артефактов. После взятия столицы Византии османами развернулся диалог между Магмет-салтаном и патриархом Анастасием о греческих книгах. Мудрость и святость должна послужить вере, и османский султан это понимает, стремясь присвоить себе вместе с военным могуществом Византии ее книги. Патриарх убеждает правителя сохранить веру христианам. В «Сказании о книгах» Христос забирает книги на небеса. По всей видимости, ученый книжник середины XVI в. был убежден, что защита христианской республики судебной правдой и хорошо оплачиваемыми воинами должна сопровождаться возвращением Христовой святости. Эта версия Нового Константинополя была реализована в новгородских и московских проектах унификации церковной книжности и в книгопечатании. Иван Пересветов не видел ни Третьего Рима в Москве, ни Второго Рима в Константинополе. Наоборот, как и для многих его современников, как и для Филофея, Москва для него наследует не красоте и величию Рима, а лишь церковному избранию. Москва – это город, в который возвращается Христова Премудрость, забранная Им на небеса. На вопрос, что лучше – покровительство Первого Рима или османское иго, автор «Большой» и «Малой» челобитных отвечает по-своему. Покровительство Первого Рима и победа османского императора над Византией не соотносятся для него как причина и следствие. Наоборот, спор между собой ведут ученые мужи в одном из европейских центров, возможно – в Краковской академии. Спор о том, что важнее, «вера» или «правда», касается важнейшего события, ожидаемого и наиболее существенного в истории падения Константинополя. Объединение между католиками и православными кажется Ивану Пересветову возможным, но модель объединения – соединение истинной веры (православия) и турецкой правды (единого свода законов) невозможно без военной силы, которую Рим на защиту Константинополя не прислал.
