Параллелью к апокалиптической риторике времен Василия III служит образный мир иконы «Благословенно воинство Небесного Царя». Здесь визуально передана сокращенная версия «Знамения Жены». В левой части изображения Жена с чадом. Обычно этот образ отождествляют с Богородицей, следуя традиции, восходящей еще к описи Успенского собора 1627 г., где икона названа: «Образ Пречистые Богородицы и Грозного Воеводы»[1117]. Однако, как отмечалось в науке, первоначальное значение иконы к тому времени было переосмыслено, а ее детали неоднократно подвергались правке[1118]. Апокалиптическая образность иконы развернута по мотивам «Откровения Иоанна Богослова» и пропитана его аллегорической семантикой. Жена с младенцем – это церковь. Круг, в который Жена помещена, состоит из трех частей и разомкнут[1119]. Она явлена на небесах – это верхняя часть круга, облечена в Солнце – левая часть круга и «Луна под ногами ея» – нижний фрагмент сферы. Ребенок в руках Жены – духовное чадо, рождающееся из «плотских чад». Ниже в виде колодца изображена бездна, откуда «изыде змий… имеа глав 7 и сем венец на главах ему». Сам змей не изображен. Икона представляет момент вооруженного торжества православного воинства над адом, змей, по всей видимости еще до событий, изображенных на иконе, вышел из бездны и направился в горящий город, уже обращенный в огонь. Торжествующая Церковь напоминала о себе в образе Церкви Воинствующей, будучи воплощением скрытых смыслов «Послания на звездочетцев», причем композиция иконы ближе к сокращенной версии видения, изложенной в этом послании, а не в «Сочинении об обидах Церкви», где апокалиптическая образность богаче и ближе к Откровению Иоанна Богослова и Толкованию Андрея Кесарийского[1120].
В московской книжности Рим был представлен сказанием о курочке по имени Рим (Рома). Из Русского Хронографа была известна история о том, как римский император Флавий Гонорий Август (царь Онорий) отреагировал на сожжение Рима вестготами во главе с Аларихом в 410 г.:
Пришед же нехто, поведа ему: «Да веси, царю Анорие, яко язык Аларионьскый приат Рим». Он же нача бити голени свои и глаголати: «Аз еще очима моима до ныне зрех Рому, и кто убо есть восхитивый сию?» Посланник же, пришедый от Рима, восплакав, рече: «Онорие царю, не кокоши ради глаголю тебе, но ради Рима, града добраго!» Имяше бо Онорие кокошь и любляше сию зело и нарицаше сию Ромеа и мнев, яко кокошь его нехто убил есть и зане любляше сию[1121].
В Лицевом своде птичка Рим изображена в правом верхнем углу миниатюры, на нее рукой указывает царю приехавший из столицы посланник. История курочки по имени Рим является полновесным апокалиптическим сказанием. Во-первых, ей предшествует – и в Хронографе говорится непосредственно в предыдущей главе – преследование Иоанна Златоуста, а следует за падением Гонория подчинение Рима варварам. Причины и последствия сожжения Рима 410 г. сопоставимы с событиями 1453 г. в Константинополе. Во-вторых, «кокошь Рома» символизировала переход Рима из подлинного Первого Рима в Равенну или любое другое место, где находится император. Это воплощение формулы «Рим там, где император», широко распространенной в средневековой Европе и распространившейся на римских пап[1122]. В сознании читателей Хронографа и Лицевого свода Рим может перемещаться в пространстве, как «Русская земля» в древнерусском летописании. В правление Ивана Грозного Другой Рим реализуется на практике неоднократно. Его место занимает Александрова Слобода, Вологда, Старица. Идея переноса столицы приживается в русской культуре и реализуется в эпоху Смуты и затем при Петре I.
Рассуждая о возникновении недоверия к исторической традиции в России, Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский ссылаются на идею Третьего Рима, видя в ней, в логике органической концепции, наследие имперских идеалов. Данную идею авторы считают теократической[1123]. Выше мы уже говорили о необходимости ограничить единство составляющих этой идеи и круг примыкающих к ней учений. Вообще, симптоматично, что соединения всех предполагаемых осколков идеи в единую доктрину так и не возникло и тот идейный мотив, который авторы статьи об отзвуках Третьего Рима рассматривают как ключевой для идеи в целом, является всего лишь одной из предысторий имперского наследия. Речь идет о наследовании империи Августа – это в источниках XVI в. не общее место. Другая версия – о наследовании империи Августа, а происхождении от Пруса. Как именно византийские императоры получили инсигнии власти от Августа и почему их не получил предок московских царей Прус, оставалось непродуманным.
