Император Святой Руси полностью

Апокалиптическое учение Филофея находит параллель в сказании Максима Грека о плачущей Жене Василии («Слово пространнее излагающе с жалостию…»). Н. В. Синицына и Е. Б. Емченко датируют его эпохой Стоглавого собора[1112]. Жена по имени Василия (аллегория Царства) именовала и символизировала гибнущее Царство, окруженное львами, медведями, волками и лисами. Василия в этом ужасном видении – единственное и последнее царство на земле перед Вторым Пришествием, и смерть, грозящая ей, – это смерть Царственной Жены, Православного Царства, на смену которому не придет никакое новое царство, а лишь дикие звери. Исцеление Василии подсказывает встретивший ее путник, он советует ей высказать свои тревоги и выслушивает поучение о добродетельном христианском правлении[1113].

По предположению А. Л. Гольдберга, как раз около времени Стоглавого собора возникло «Сочинение об обидах Церкви», отразившее новую версию Третьего Рима. После соборного осуждения попыток Максима Грека примирить московскую церковь с Константинопольским патриархатом Царьград от лица Филофея был обвинен в союзе «с латынею на Осмом соборе» (то есть на Ферраро-Флорентийском)[1114]. Жена-Церковь была предана греками:

Именно на этой стадии Третий Рим облекается в детальное апокалиптическое толкование, а в краткой редакции текст дополняется выдержками «Изо Апокалипсиса», пророческими отрывками «От пророчества Данилова» и отрывком о переходе белого клобука в Новгород Великий. Причастность Филофея или книжников его круга к этому сочинению и его переработкам не доказана[1116].

Возможная параллель образу Апокалиптической жены обнаруживается в образе танцующих «женок» из несохранившейся росписи Золотой палаты того времени. Они вызвали гнев традиционалистов, лидером которых не случайно стал канцлер – посольский дьяк Иван Висковатый. Лишь вмешательство митрополита Макария решило исход спора в 1553 – начале 1554 г. Ивану Висковатому было велено покаяться в гордыне, а по сути – во вмешательстве в церковные дела, на него была даже наложена легкая, трехгодичная епитимья. Как и в послании Филофея, церковь отстояла свое право на обособленность от власти. Впрочем, цена этой частичной независимости была высока. Пришлось запретить символическое толкование вообще – Жена как символ добродетелей изображала на кремлевском своде церковь в ее различных обличьях. Если это и был апокалиптический Рим, то он далеко отстоял от апокалиптической образности посланий «Филофеева цикла».