Закат учения связан, во-первых, с отходом читателей Филофея от его метафорической образности и аллегоризма. «Рим» предположительно уступает в поздних списках его послания «Росии». «Все» царства объединены уже не в «нашем» Ромейском царстве, «наше» царство замещает «все». В списках начала XVII в. встречается и новое название этого царства – Святая Русь[1124]. Историческое и хилиастическое понимание «Росии» являются при этом частями одного комплекса представлений, который дает о себе знать и в повседневной посольской практике. Из этой дипломатической перспективы не вполне правомерна «пессимистическая» интерпретация слов Филофея о том, что четвертому Риму «не быти». Жена апокалипсиса несла не только «ужас Апокалипсиса»[1125]. Допуская вслед за П. Ниче и рядом других исследователей учительный подтекст этих слов о Четвертом Риме и содержащийся в них призыв очиститься от грехов, мы, тем не менее, считаем, что оптимистическая интерпретация Рима как исконного праведного христианского царства содержится в тех же самых словах Филофея.
Возможно, на превращение доктрины Третьего Рима в оптимистический миф повлияло признание Восьмой тысячи пределом, как в канун Седьмой тысячи в Москве был признан рубежным в истории мира именно 7000 г. от Сотворения мира. Как показала вслед за Н. А. Казаковой и Я. С. Лурье Т. А. Опарина, еще Иосиф Волоцкий видел в толковании на «седмь веков нынешних» ложное предубеждение, поскольку пророки видели в них именно века, а не тысячу лет и для точного толкования важно было сохранять различие «века» и «тысячи лет». Восьмой век – это не Восьмая тысяча. А следовательно, царство продлится. Это весьма радужное толкование было нацелено против взглядов митрополита всея Руси Зосимы, который также не находил в исполнении 7000 г. обетованных пророчеств. По его мнению, речь шла о том, что Христос явится второй раз после этой даты, в Восьмой век, то есть в Восьмое тысячелетие (что отодвигало «страшную» дату на 2491–2492 г. от Р. Х.)[1126].
В канун утверждения патриаршества в Российском царстве в 1589 г. «Третий Рим» впервые звучит в официальной посольской документации как сугубо оптимистическое выражение доктрины наследования империи и церковного престола. За ней, по всей видимости, кроется совершенно практическое административное решение, вызванное стремлением московских властей переманить патриарха из Стамбула в Москву. Для этих целей и понадобилось поменять схему «наследования» царства диаметрально на 180 градусов и из эсхатологического поучения смастерить заманчивую картину цветущей исконной империи.
Когда после смерти Ивана Грозного в повестке возник вопрос об избрании его сына, Федора Ивановича, на престолы Речи Посполитой, Москва отказалась жертвовать древним русским обычаем коронации. В посольской книге по «Сказанию о князьях владимирских» изложена предыстория венчания на царство. Первый и Второй Рим были бы величайшей наградой для московского царя, но никак не новое Польско-Литовское королевство. Конечно, оставался вопрос, почему долгое время венчание в Москве не происходило. На этот вопрос следовал обычный средневековый ответ: за грехи,
а ни за что за иное, только за несовет и за нестроенье, и за неединачество, что все было на рознь да в те во все нестроенья такие, как Господь Бог и Пречистая Богоматерь и московские чюдотворцы такое чюдо преславное показали…[1127]
Золотая Орда распалась, и ее наследники Казанское и Астраханское царства были подчинены Московскому государству. Менять веру и венчаться по католическому образцу было бы неприлично:
И господарю нашему великому господарю как мочно и помыслить что свое царское имя поднести под Коруну Польскую, хоти бы и Рим Старой и Рим Новой, царьствующий град Визаньтия почела прикладыватися ко господарю нашему и господарю нашему своего господарства Московского и своего царьского титла как мочно под которое господарьство поступитися? Вам, Паном радам мудрым о том пригоже и межы себя и с нами советовать, как бы то приговорить и на какове мере постановить. Да вы, помысля себе, нам свою мысль скажите…[1128]
