Все, однако, согласны, что страдание – зло и что его избегают; оно является злом либо в безотносительном смысле, либо как препятствие для чего-то. То, что противоположно вещам, которых избегают и которые являются злом именно в тех отношениях, из‑за которых этих вещей избегают и из‑за которых эти вещи – зло, является благом. Следовательно, удовольствие с необходимостью есть некое благо. А тем способом, какой применял Спевсипп, [вопрос] не решается. По его мнению, [удовольствие противостоит страданию и отсутствию страдания] так же, как большее противостоит меньшему и равному: ведь сказать, что удовольствие это и есть разновидность зла, он все-таки не мог <…> Те, что твердят, будто под пыткой или перенося великие несчастья (dystykhiai) человек счастлив, если он добродетелен, вольно или невольно говорят вздор. А от того, что для счастья нужен еще и случай, некоторым, наоборот, кажется, что удача (eytykhia) и счастье (eydaimonia) – одно и то же, но это не так, потому что удача, если она чрезмерна, служит препятствием для счастья, и, вероятно, тогда мы уже не имеем права назвать это «удачей», ибо [понятие «удача»] ограничено тем, что служит счастью [VII, 14].
Этот тезис занимает Карпова, ему также кажется, что республики не могут опираться на насилие и мучительство. В этом один из его вопросов к митрополиту Даниилу и одно из предложений по отделению государства от этики принуждения.
Заметим, что до конца последовательным аристотелианцем Карпов здесь не может быть, поскольку ему пришлось бы вслед за НЭ признать, что принуждение лишает гражданство всякого смысла, ибо исключает в принципе выбор и поступок, нацеленный на достижение блага, тогда как по принуждению выбор не совершается. Для христиан не существовало всего комплекса возможностей и градаций, значимых для Аристотеля в его предпочтениях. Его логика движется к лучшему выбору через столкновение произвольных и непроизвольных решений в каждом конкретном выборе. Например, всегда лучше трусость, чем распущенность, потому что трусость происходит от желания избежать зла, причиняемого нам, а распущенность и ее злые последствия – это всегда результат частично осознанного выбора в пользу зла:
Распущенность больше походит на нечто произвольное, нежели трусость, ибо если первая связана с удовольствием, то вторая – со страданием и если первое избирают, то второго избегают. И наконец, страдание выводит из равновесия и искажает природу страдающего, а удовольствие ничего такого не делает. Следовательно, распущенность более произвольна, а потому более заслуживает порицания, да и приучиться к воздержности в удовольствиях легче, так как в жизни для этого много [поводов] и приучение не сопряжено с риском, а в случае с опасностями [все] наоборот [III, 15].
Вновь Аристотель обращается к детям, сравнивая поведение распущенного человека с неспособностью ребенка выбрать правильное отношение к удовольствиям. Карпов вслед за НЗ никогда бы не выбрал этот путь аргументации.
