…в самом деле, каковы мы [сами], зависит от того, благо или зло мы выбираем, а не от того, какие у нас мнения [III, 4].
И ниже говорится о мнениях как о чем-то готовом, тогда как разумные решения в принципе готовыми не бывают:
И конечно, разумность в решениях не совпадает с мнением. Но поскольку тот, кто плохо принимает решения, ошибается, а кто разумно – [поступает] правильно, ясно, что разумность в решениях – это разновидность правильности, однако правильности не науки и не мнения, потому что правильность для науки не существует (ибо не существует и ошибочность), а для мнения правильность – [это] истинность, [а не разумность], и вместе с тем все, о чем имеется мнение, уже определено, [а решение принимают о неопределенном]. Однако разумность в решениях не чужда и рассуждению. Остается, стало быть, правильность мысли, ибо мысль – это еще не утверждение. Ведь и мнение – это не поиски (dzetesis), но уже некое утверждение, а кто принимает решение – разумно он это делает или плохо, – нечто ищет и рассчитывает. Разумность в решениях – это разновидность правильности в решениях, поэтому сначала надо исследовать, что такое принимание решения и к чему оно относится [VI, 10].
При этом в принятии решений добро и зло в равной мере могут достичь своей разумной цели (в одном случае при помощи изобретательности, в другом – изворотливости), и определяющим для философии может служить разве что добрая совесть или совесть доброго человека, которая предполагает рассудительность на основе совестливого отношения к общему благу. Для Христа и христиан на отличии между мнениями (ересями) и истиной строится богословие. Более того, мнение об истине, по Аристотелю, вообще невозможно: не имеет значения, что мы лично думаем о космосе или и о стороне квадрата. Истина существует как бы вне всякого мнения о ней. Подобное отношение к этике невозможно. Впрочем, невозможно оно и в христианстве. Предмет выбора, по Аристотелю, всегда зависит от нас. Истина Евангелия не вызывает сомнений, но выбор в пользу Христа или против – это этика поступка, близкого к НЭ.
В той же кн. 3 приведено значимое для Федора Карпова отличие блага от удовольствия. Благо, связанное с добродетелью, для Аристотеля подлинное благо, тогда как благо в удовольствии не противоречит природе человека (поскольку мы стремимся к красоте и удовольствию и это само по себе скорее хорошо). Но если цель поступка и благая, поскольку ведет к удовольствию, то такое благо не может считаться подлинным:
А большинство обманывается явно из‑за удовольствия, ведь оно, не будучи благом, кажется таковым. Итак, удовольствие выбирают, принимая его за благо, а страдания избегают, считая его злом [III, 6].
Иллюзорность такого блага вовсе не влечет за собой вывод о том, что от удовольствий нужно полностью отказаться и предпочесть им страдания. Наоборот, Аристотель убежден, что страдание не приносит блага. В книге VII он подведет итог своему построению следующим образом:
