Можно было бы провести параллель между учением Аристотеля о невоздержанности vs. распущенности (в книге VII) и этикой греха в НЗ. Это могло бы прояснить напряженность, возникшую между монашеской этикой, неизменно сконцентрированной на учении о спасении души, и политической теорией. Аристотель убежден, что распущенный человек сознательно выбирает дорогу порока, тогда как невоздержный человек впадает в аберрацию и заблуждается насчет того, как он стремится к той же цели, что и добродетельный человек. Это вполне сопоставимо с тем, как монах преодолевает искушение дьявола, если только монах не выбирает преступный образ жизни, за что следовало изгнание из монастыря и отлучение от церкви. Аристотель убежден, что причина ошибки в знании о подлинных полезных и вредных для нас свойствах реальности, которые мы неверно истолковываем, когда испытываем к ним влечение или отвращение. В этом месте НЭ наполнена примерами антропофагии, а вместе с ними – гомофобными, мизогинными и дисциплинарными логиками, вполне приемлемыми для адептов раннего христианства. Для Аристотеля путь к благу лежит через опытное преодоление ошибочных истолкований на пути к мудрости, тогда как идиома НЗ – в отказе от всякой греховности и вместе с ней от мира. Федор Карпов не приемлет Христову идиому для идеального государства, но считает ее высшей мудростью для душеспасения.
Запрос Федора Карпова о соотношении мучений и счастья в строении светского царства был, как представляется, выпадом в адрес церковного главы, который вслед за своим учителем Иосифом Волоцким насаждал доктрину монашеской миссии высшей власти в России. Карпов адресовал эти вопросы, по всей видимости, не только от своего лица, но и от имени царя – то есть Василия III. Влияние Иосифа и так называемого иосифлянства на высшую власть было велико, однако воспринималось как растущая угроза монашеской теократии. Карпов предлагал вместо противостояния модель возможного соглашения между светской и церковной идиомами, в духе НЭ Аристотеля (см. книги VIII–IX) подчеркивая тем самым значимость дружественности (philia) в строительстве государства и единомыслия в выборе государственных мужей. Видеть в этом апологию царской власти было бы ошибкой. Карпов не говорит о том, какая из форм правления, в том числе в России, была бы лучшей, а ищет почву для отклонения насильственного метода правления в любой из политических форм. В самом послании Карпова нигде не сказано, что какая-либо из политических форм лучше остальных двух.
Чтение «Никомаховой этики» – показатель глубокой образованности Федора Карпова и книжников его круга, которые испытывали ренессансные влияния из первых рук – прежде всего от общения с Максимом Греком. Позднее ни один канцлер вплоть до А. Л. Ордина-Нащокина не будет выказывать книжных познаний подобной глубины. Однако и острота момента была крайне высокой – глава церкви должен был определить место церковной политики в государстве. Можно предположить, что причиной послужил конфликт внутри двора, вызванный растущим противостоянием между царем и его братьями.
Предложение заменить позаимствованное из Аристотеля «терпение» на христианскую «терпеливость» сближает Карпова с книжниками женевской коммуны, вступившими в полемику с Жаном Кальвином о догмате Святой Троицы и толерантности в общественной жизни. Карпов предлагал распространить толерантность не на религиозную, а на общественную жизнь, где должны господствовать правда и законы, а не мучение и принуждение. Достигает Карпов своей цели, доказывая непротиворечие Аристотеля и Нового Завета. Эффект полного тождества доходит до пика в конце послания, когда Карпов одним списком приводит цитаты из 1 Иоан. 5, 19 и Овидия («Наука любви», II, 277–278). Затем звучит еще ряд цитат из Овидия и после них – из Евангелий от Матфея и от Луки.
Соединение идиом НЭ и НЗ не противоречит тому образу Аристотеля, который сложился в русских землях к концу XV в. В «Александрии» во втором письме Александра Македонского Аристотелю говорится о том, как царь, путешествуя с войском в Святую землю, Египет и в землю монстров, пришел к выводу, что тела после Второго Пришествия воссоединятся со своими душами и что конец света наступит, когда число благословенных душ превысит число ангелов, восставших вместе с Сатаной против Господа. Позднее самому Александру смерть предрекает явившийся ему во сне библейский пророк Иеремия, явно прочитавший Аристотеля, поскольку он обращается к нему со словами:
Твое тело, созданное из четырех элементов, должно вернуться в землю, из которой оно сделано[1283].
