Совпадений между идиомой НЗ и НЭ немало и в других областях. Скажем, одна из значимых иллюстраций добродетели для Аристотеля – щедрость. Ее удобно нащупывать в поступках, учитывая особенность дарения и принятия дара, обстоятельства получения даримого самим дарителем, степень привязанности дарителя к даримому и степень востребованности даримого для одариваемого. Скажем, труднее всего дарить детей и стихи, потому что те и другие неотъемлемы от самого дарителя (IV, 2). Новозаветная идиома звучала бы принципиально иначе:
В самом деле, берущих очень много откуда не следует и что не следует, например тиранов, разоряющих государства, и грабителей, опустошающих святилища, мы называем не скупыми, а, скорее, подлыми, нечестивыми и неправосудными. А вот игрок в кости, вор одежды в бане {и разбойник} тоже относятся к скупым, ибо их нажива позорна [IV, 3].
Новозаветный образ тирана напоминает эту картину: Ирод, готовый перебить всех младенцев, чтобы уничтожить будущего Царя Иудейского, или Иуда, продавший своего учителя и Бога за 30 сребреников. Бытовой образ добродетели в НЗ во многом сходен с представлениями НЭ.
Высшая («полная») добродетель, как узнаем из книги V НЭ, – это правосудность. Она объединяет в себе все остальные добродетели и обязательна, чтобы сохранять в государстве (politike koinonia) счастье (V, 3). Среди достоинств правосудного человека одно из важнейших – непричинение напрасного насилия. Для Аристотеля важно правосудие свести к судье как посреднику (который серединное в праве, а значит, отвечает поиску середины в добродетели правосудия). Идиома НЗ отвечает этому поиску лишь частично: Судия Страшного суда судит всех по делам их, но не рассуживает кого-то с кем-то, не осуществляет тяжбу, а взвешивает добрые и злые дела каждого судимого вне зависимости от справедливости в распределении каких-либо благ. На кону высшее благо – Царствие Небесное, которое и есть само по себе высшее благо, и достижение его в результате этого суда есть блаженство. Тем больше отличие, что для НЗ важна расплата за прижизненные деяния, а Аристотель выступает против пифагорейской доктрины правосудия как расплаты и подводит к соизмеримости в различных областях общественной жизни (то есть к единой «монете»). Система координат, в которой свободный человек совершает поступки в НЭ, требует множества допущений, на которые НЗ не идет: отличие порочного поступка от порочности человека как такового, отличие предумышленного поступка от неумышленного, аффективные состояния (например, забывчивость при обмане в пересчете), подвижность правосудия и тождество добра не с частной версией закона, а с самим принципом правосудия и т. д.
Это и понятно – НЗ и построенная на нем монашеская этика не признает иной истины помимо истины в Боге, тогда как Аристотель из истинного суждения выстраивает правильное представление о добродетели, на котором выстроено благополучие и сам путь его достижения душой – то есть, буквально, получение блага при помощи творческой мысли о действительности и ее реализации (VI, 2):
Назначение [человека], – говорит Аристотель, – выполняется благодаря рассудительности и нравственной добродетели, ведь добродетель делает правильной цель, а рассудительность [делает правильными] средства для ее достижения [VI, 13].
И конечный пункт рассуждений о рассудительности все же сближает Аристотеля с христианской этикой, поскольку свою Шестую книгу он заканчивает полемикой с Сократом (которую продолжит в книге VII) и словами о главенстве мудрости над любой рассудительностью, сравнивая это главенство с учением о государстве, которое не может быть выше воли богов. В книге X Аристотель возвращается к богам и говорит об их счастье как о созерцательном блаженстве, в отличие от счастья людей, которое возможно только при совершении должных поступков (X, 8–9).
