Кластер негативных проявлений тесно связан со словами, описывающими низменные природные силы, человеческие недостатки, грехи, врагов и враждебные сообщества. В главе 38 «Нового Маргарита» Курбский подробно комментирует, как он подбирает наиболее удачный перевод для грецизма «афект»:
Сказ. Афект – по-римскии, а по-словенскии нѣции выложили страсти, а мне ся видит приличнѣй по-словенскии обятия, яко то радости ради смѣх, бѣды або напасти ради печаль[1315].
В глоссах использованы оба варианта – и принятый в «словенской» книжности до Курбского страсти, и избранный им самим для перевода обятия, хотя чаще используется именно вариант Курбского. Кроме того, лексема афект иногда выступает в роли глоссы к принятой в основном тексте находке Курбского. Как представляется, это знак личного участия князя в переводе и составлении глосс. Вокруг аффектов в глоссах образовано множество смысловых лексических пар. Они выстраиваются в параллели и к страстям, и к пристрастиям, и к волнению, и к возмущению. Все это лексемы с негативной смысловой окраской. Они находятся в одном смысловом поле с идеями мятежа, крамолы и навета. Лживые губительные слухи в представлениях князя Андрея Курбского тесно связаны с разрушительным антимиром царских клевретов, шептунов и сотрапезников. Если мятеж в круге этических представлений Курбского восходит к поджигателям-наветчикам, то изгнание мыслится им не как заточение, тогда как на категорию государственной измены князь Андрей Михайлович ни в оценках своего побега от царя, ни в переводах из «Парадоксов» Цицерона не выходит[1316].
Побег от тирана – дело свободной воли, а вот прельщение и любой мятежный соблазн – это результат недоумевания. Вместе с тем аффекты не всегда ведут к отрицательным последствиям. Желание (хотение) Курбский нередко комментирует как произволение, адресуя к свободе воли. Противостоит свободе принуждение, и для Курбского ограничением свободы является случай/фортуна/казус/притча, и как ложное божество, и как суеверие, вера в удачу[1317]. Упомянутые в «Сказе» об аффекте эмоции выступают нередко в позитивных контекстах у Курбского, в том числе в глоссах (например, в «Симеоне Метафрасте» к словам «радующеся» и «ликующе» глосса: веселящеся)[1318]. Но если чувства порабощают неволей, нуждой, то человек, забыв естество как прирождение, устремляется своим чувственным естеством на грехи, доходя до печали, гнева, ярости и безумия, из которых три последних выступают в одном кластере со злодеяниями и виной.
На этом пути человека ждет дракон греха (смок превеликий, змий великий, превеликий и прелютейший змий и др.), являющийся эвфемизмом для обозначения дьявола, а республику – внутренняя или внешняя политическая тирания (также «внутренний» и «внешний» драконы). В борьбе за спасение души и за победу над тиранией путь христианского воина всегда предполагает преодоление грехов и готовность пострадать за благо «общей вещи христианской». В некоторых случаях грань между добродетелями и пороками тонка, но во всех случаях для опытного воина она различима. Кластер гнева содержит ряд «огненных» словоформ, намекая на то, что от пороков разжигается в душе и республике настоящий пожар лютости. В этом смысле «История» оказывается воплощением этических взглядов князя Андрея Михайловича, поскольку как причастие и причащение крови и плоти Христа буквально спасает тело республики, как тело человека, так же и гнев, злоба, лютость приводят к пожарам не только душу человека, но и республику в целом – как это и было в Москве в 1547, 1560 и 1571 гг. Все эти три пожара упомянуты в «Истории» и «Новом Маргарите» в контексте Божественного воздаяния.
Множество грехов толкают человека на особый род коллективного действия во зле. Один из значимых кластеров в глоссах касается злобы и злости, которые тесно сопряжены с лукавством, злорадством, злодейством, злохитрством, злыми образами и грехами. В «Истории» эти качества упоминаются многократно применительно к злым и лживым советникам-ласкателям, плетущим сикованци, и просыпающейся в кромешном-опричном мире царя Ивана древней злобе.
