Роскошь выступает в тезаурусе Курбского как проявление слабости, сладости, наслаждений. В этой парадигме он обрушивается в «Истории» на изнеженных (раздроченных) воинов-шляхтичей, забывающих в своих удовольствиях о борьбе против татар и спасении единоверцев из плена. Изнеженность в изучаемых смысловых парах располагается в одном кластере с роскошью, сладостью, наслаждением, слабостью. Войти в этот круг определений означает отказаться от этического поступка и политического действия и окунуться в мир греха и разврата.
Показательно, что принятое в польско-литовском контексте понятие товарищ у Курбского в «Истории» используется как в значении дружина (здесь: воинство), так и в негативном понимании, определяя сотрапезников и соратников по злодеяниям, в этом смысле находясь в оппозиции кластеру понятий приятель, приятельство, тогда как значимая для этики Аристотеля дружба выступает у Курбского то в негативных, то в позитивных значениях. Негативным коннотатом храбрости в тезаурусе Курбского являются смелость, тесно связанная с идей дерзости, и упорство, находящееся в одном ряду со своеволием, упрямством и ожесточением. В «Истории» упоминаются многочисленные устремления царя и его клевретов – верных товарищей трапезам (ср. в Третьем послании царю: паразитов/подобедов/тунеядцев), которые противостоят его друзьям и братиям, а также сообщникам-сослужебникам, уподобляемым апостолам аналогично тому, как они выступают в томе «Иоанн Дамаскин» (кн. 4, гл. 16). Впрочем, это различение последовательнее проведено в «Истории», чем в переводных томах, где клевретство образует пару с содружением.
Венчает эту антииерархию ценностей политическая ложь, которая выступает в глоссах во множестве лексических пар и в единстве образует сообщества предателей своего отечества и царя, неистово удовлетворяющих любой ценой свои природные аффекты. Образуемые ими сообщества Курбский уподобляет синагоге, а их самих иудеям.
Иноверцы, с которыми воин должен быть готов сразиться умом или мечом, образуют в сочинениях и переводах Курбского антииерархии от безопасных, но нуждающихся в просвещении непокоривых/непослушных неверных до опасных врагов истинной веры – мусульман и иудеев. Иудеи в доктрине Курбского – наиболее частый пример враждебной религии, хотя в глоссах князь считает необходимым объяснять и кто такие англичане (британцы), галлы и целестии (французы), скифы (татары), эллины (поганые, неверные, безверники) и др. Очевидно, полемика времен раннего христианства и московские фобии не обошли стороной философию православного магната.
В «Истории» присутствует прямая отсылка к «Новому Маргариту» в глоссе о яде смертоносном, где говорится о страстях и злостях человеческих. Курбский неоднократно поясняет в глоссах и слова, определяющие разлагающие последствия грехов: (смертоносный) яд / трутизна / повѣтрие[1319]. Они – следствие неумеренности и ошибок свободной воли человека. В «Истории» не используется частое в переводных томах слово обятие, но тема естественной любви и естественной злобы звучит неоднократно и содержит прямые отсылки к переводным опытам. Соблюстись от соблазнов означает осторожно обращаться с чувственным миром (отсюда значимые для Курбского лексические пары сохранити/соблюдати, стрежешися/блюдешися, соблюде / сохран[ит и] спас[ет], ко страже / ко соблюдению)[1320]. Приведем насыщенный сходной лексикой пример из «Истории» по мотивам этих же категорий:
И естественных, яко рѣхом, которые в поганских языцех соблюдаеми и сохраняеми, и сохранятись будут и соблюдатись по впоенному [глосса: Во яковый барахт человеческий род диявол вверже со своим стаинником, зри здѣ. Се маньяков, или похлѣбников, плоды полезны таковы] в нас прирожденному [глосса: естеству] от Бога[1321].
