Сакрализация власти, по наблюдениям Б. А. Успенского, В. М. Живова и А. Л. Хорошкевич, носила в России нарочито избыточный характер. Потребность в наращивании титульных притязаний и сам царский титул не были вызваны органическими процессами политической эволюции, а возникли одномоментно, вне прямого наследования имперской традиции – наоборот, в погружении «своего» имперского наследия в незапамятную древность, не вызывающую прямых параллелей с действующими в XV–XVI вв. имперскими династиями обеих Римских империй[1326].
В отличие от княжеского царский титул был девиацией для российской политической культуры и не случайно даже в январе 1547 г. был принят не в обособлении, а именно в тесной связи с великокняжеским титулом, легитимным уже в силу того, что он был унаследован от эпохи безусловного тождества между данным титулом и территориальным суверенитетом. Одно это заставляет вспомнить, что свержение с высшего княжеского стола на Руси не лишало властных полномочий, в том числе высших княжеских прав, поучения о повиновении властям звучали не в адрес царских (имперских) властей, а княжеских и великокняжеских и в такой форме укрепились в книжной традиции, лишая оснований споры об отличии подлинных правителей от узурпаторов и мятежников. Тема узурпации и сопротивления тирании возникнет в Московской Руси в связи не с княжеской властью, а именно с царской.
Что касается княжеских прав, то книжность донесла реалии неограниченной власти военного типа, на которую ориентировались князья из рода Рюриковичей. Когда после поражения от половцев на реке Альте в 1068 г. князь киевский Изяслав Ярославич не выдержал противостояния с киевлянами и вынужден был бежать, летописец не говорит об этом как о результате его свержения. Наоборот, дружинники князя призывают его тайно убить князя-заточника Всеслава Брячеславича, а летописец тем самым дает понять, что выбор у Изяслава состоял из двух возможностей – убить своего предполагаемого противника и тем самым обезглавить возможное дальнейшее сопротивление или бежать, и Изяслав Ярославич сам выбирает побег и временный отказ от своего княжеского стола[1327].
Столь же полными представляются ответы книжников на вопрос о границах княжеской власти. Удачное покушение на князя Андрея Боголюбского никто из летописцев не характеризует как результат тираноборческой идеологии. Наоборот, летописцы вспоминают Новый Завет и Иоанна Златоуста, чтобы еще раз утвердить взгляд на непреложность земной власти, свергнуть каковую в праве только Власть Небесная. Позаимствованное у византийского писателя VI в. Агапита сравнение власти царя с властью Бога известно в кириллической книжности по меньшей мере с XI в. и восходит как через греческую книжность, так и напрямую к Евангелию от Матфея (Мф. 22.21) и Первому посланию апостола Петра (1 Петр. 13–18)[1328]. В «Повести об убиении Андрея Боголюбского» (1175 г.) летописцы приводили эту же идею, подтверждая ее ссылками на апостола Павла и Иоанна Златоуста:
