Ни в Крыму, ни в Османской империи не требовалось отстаивать тот суровый стиль управления, который в годы Смуты и после нее надолго будет отличительной особенностью суверенитета: подлинный правитель должен казнить напоказ, иногда своими руками, можно и без очного суда – если достаточно свидетельств заговора или «прямой измены». Этот тип суда допускал Иван Грозный в своем Первом послании Курбскому, и его же в своей «Истории» князь Андрей Михайлович изобразил в повести о суде над попом Сильвестром и Алексеем Адашевым как проявление и доказательство одержавшей верх в Москве тирании. Говоря о праве казнить и миловать, Иван IV пользовался не формулой суверенитета, поскольку эта формула не отнимала такое же право у других князей на службе царя. Речь шла в Послании Курбскому и в других текстах, наговоренных царем, о своем праве на заочный суд, которое отвергал супостат царя. К этой теме и свелся обмен упреками в первых двух письмах Переписки царя с перебежчиком. Другие обвинения Курбского звучали неопределенно, поскольку князь обращался лишь намеками на предполагаемые бессудные казни и расправы. Ни формы правления, ни полнота власти в этой словесной дуэли не выступают даже как предмет обсуждения. К защите своего политического стиля Иван IV обратится позже, уже в переписке конца 1560‑х гг., а особенно в посланиях Елизавете Тюдор, Юхану III и Стефану Баторию.
Переписка Стефана Батория с Иваном Грозным к середине 1581 г. уже пользовалась известностью, хотя и не очень широкой. Во время походов короля на Полоцк в 1579 г. и на Великие Луки в 1580 г. письма от царя публично обсуждались шляхтой, что отразилось в silva rerum. Однако ответные письма короля не были «общим делом», оставаясь в приоритете королевской власти и канцлеров Короны и Литвы. В Москве и тогда, и позднее вплоть до эпохи царя Михаила Федоровича послания царя и ответы короля вовсе не имели читателей, а сохранившиеся сборники с подобными письмами, возникшие в XVII в., доказывают лишь то, что приказная бюрократия в какой-то момент составила компендиумы, которые в рукописной традиции сохранились, как и посольские книги, только в стенах Посольского приказа. Свидетелями ответов царя могли быть лишь его сын царевич Иван Иванович и молчаливые придворные.
Апофеозом в противостоянии московской политической доктрины с республиканизмом стала переписка Ивана IV со Стефаном Баторием в июне–сентябре 1581 г., когда польский король возобновил войну против Москвы и втянулся в многостраничную литературную полемику со своим врагом. Фоном для упреков со стороны короля послужило одно из посланий царя от 29 июня, в котором прозвучали выпады о нарушении королем древнего посольского обычая, преступлении договоров, следовании басурманским обычаям, унижении московских послов и соединении на войну вместе с изменниками царя. В подтексте звучало обвинение всей политической системы противника: король, по мысли Ивана IV, – не ровня царю, он был незаконный, поскольку избран на престолы, и то в обход законно избранного правителя (то есть императора Максимилиана II), не имел династических прав и корней на свои престолы (и правителем Ливонии и Пруссии стал незаконно), оказался ставленником Османской империи (верным турецким обычаям) и был неблагочестивым (с аналогиями из древней истории). Тем не менее достигший Святого престола латинский перевод этого послания дважды передает термином
