Император Святой Руси полностью

При перечислении огрехов в поведении царя Стефан Баторий не чурается и гневных выпадов в адрес церковной жизни, очевидно готовясь к диалогу с Антонио Поссевино и предложениям Святого престола. Так, звучит упрек, что Москва обособлена «от всего хрестиянъства», все больше «з нагайцы и з ыными татары, аниж з хрестияны объцуючы». Упомянув Ферраро-Флорентийский и Тридентский соборы, король высказывает надежду, что царь разрешит в Москве костелы (в острой форме предложено перечислить существующие в России католические храмы для короля «на реистрыку», в Москве это слово прочитано: «на ристрику»)[1349]. Москва также готовилась к религиозным прениям, уже зная о приезде Поссевино, и не случайно в послании царя от 29 июня одобрительно упомянута Флорентийская уния, что и вызвало насмешки короля. Царь, как почувствовал Стефан Баторий, со ссылкой на митрополита Исидора наращивал силу для одного-единственного аргумента: если уния уже заключена, то чем мешает королю насаждаемое из Москвы православие в Ливонии?

Иван Грозный, конечно, расчетливо наносил удар в область религиозного конфликта польско-литовского общества, одновременно представляя на суд Святого престола отношение к православию. В Короне и Литве многие подданные короля были православными. Москва не претендует на опеку над ними. От этой идеологической программы, звучавшей в московских памятниках в начале Ливонской войны и в канун Полоцкого похода 1562–1563 гг., в переговорах 1581–1582 гг. царь старательно воздерживается. Программы Стефана Батория и Ивана Грозного в принципиальном для Святого престола церковно-догматическом вопросе расходились непримиримо и кардинально. Король не видел возможности доверять словам правителя, который вытравил католическую веру в своей стране и при этом под видом заступника христиан безжалостно захватывает христианские земли, принуждая их население принимать православие. Царь делает упор на реформационном расколе внутри Речи Посполитой и требует от Рима признания православия (греческой веры) полноценным христианством – в идеале такой подход царя означал бы, что реформационные вероучения должны быть в Речи Посполитой запрещены, а православие признано равноправным католичеству.

Значительный объем переписки июня–сентября 1581 г. состоял из взаимных инвектив и ответов verbatim на эскапады оппонента. Доходит до взаимного высмеивания отдельных выражений и формулировок. Ответы царя на послание короля от 2 августа 1581 г. следуют за текстом оппонента, иногда с подробностями парируя заявления Стефана Батория, иногда двумя словами, в ряде случаев оставляя их без реакции или ограничиваясь ссылкой на другие ответы либо риторическим отказом. Разбор инвектив в свой адрес царь предваряет словами «что мы к нему писали … – ино то…», «что будто мы пишем … – ино…», «что мы … – и мы», «а что он пишет … – ино то…». В отличие от обширного послания царя Курбскому в 1564 г. задачи проговорить каждое слово Стефана Батория у царя в 1581 г. не было. В основном он в своей речи 12 сентября «цеплялся» за слова, вырывая их из контекста, потроша и высмеивая, лишь изредка приводя в своем ответе несколько слов или фразу из письма Батория. Король и его соавторы поступали сходным образом, чаще не буквально, а отталкиваясь от перевода писем Ивана Грозного и реже придавая значение речевым оборотам. В речи царя сильна нота самоуничижения – римскому легату предъявлены ложные наговоры противной стороны: нам вменяют неслыханные вещи – преступления, которых ни мы не совершаем, ни «от Адама» никогда не было; умаляют в исконных и законных правах; вменяют грехи; грубо оскорбляют; винят в развязывании войны, которую сами же начали; унижают наших послов. В отдельных случаях Иван IV использует риторическое согласие с противником насчет своих слов, подчеркивая тем самым свою правоту и нежелание менять мнения или акцентируя иронические похвалы Стефана Батория, как если бы они были сказаны всерьез. Но все подозрения о покушении на королевское достоинство Иван Грозный признавать отказывается, настаивая, что его слова неверно истолкованы. Царь призывает Антонио Поссевино рассудить спор, акцентируя внимание ученого иезуита на словесной нелепости и нелогичности одних обвинений в свой адрес и историко-богословской неточности других[1351] (см. ниже, с. 678–679).