Судя по реакции царя на обидные слова короля, «лаями» в Москве считали только оскорбления, содержащие откровенно религиозное, богохульное звучание. Так, царь подробно разбирает фразу из письма короля:
А тот прыдаток у тытуле панств усходных и западных, отъколь тобе врос бес пышный, спротивяючыся Богу, хотел положыти столицу свою
Царь отвечает на выпады о присвоении титулов восточного и западного монарха, особо рассуждает о Кресте Христове. И между двумя этими репликами говорит: «А что он нас за посмѣх лает, и мы о том не пишем»[1361]. Между темами титулов и Креста Христова в приведенной цитате из Батория только слова короля: «Вже толко четвертый кут с чортом Богу зоставите». Мол, все стороны света царь занял своим титулом, оставил Богу только угол, в котором сидит черт.
Прямых упоминаний католичества в России у царя в речи нет. Эта тема обсуждалась отдельно, откладывалась по просьбе Ивана Грозного на мирное время, и лишь в начале 1582 г. царь пресек попытки Поссевино добиться признания римского папы как главы христианства. Прямых апелляций к Поссевино в речах не так много. Обычно царь прибегает к ним, когда чувствует сложность обсуждаемого вопроса или необходимость посредничества из‑за глубоких разногласий. Среди них и вопрос о «лице» государя и его «маестате», требовавший точных дефиниций из политической теории, и непреодолимые взаимные подозрения в воинственности и тяге к кровопролитию, которую «ничѣм не утѣшити». Особенно значимый момент – ссылка царя на готовность перед послами Батория поступиться своим «царским именем» при заключении договора. Легат видел грамоту, и царь взывает к его справедливости, чтобы настоять, что не принуждал составить эту грамоту, иначе бы – подразумевает он – можно было надавить и в вопросе царского титула. Легату, кроме того, предложено рассудить, не хуже ли было начинать войну, преступая через крестное целованье, или как сделал царь – задержать «маленько» королевского гонца П. Гарабурду. По всей видимости, очень болезненными и неразрешимыми были для обеих сторон ошибки в дипломатическом этикете и вторжения в область суверенитета.
Царь и в послании от 29 июня, и в речи от 12 сентября упрекал короля в смерти посла М. Д. Карпова в ходе миссии, намекая на нерасследованные обстоятельства смерти, тогда как Стефан Баторий обрушил на царя множество обвинений в его неподобающем обращении с польско-литовскими посланниками, послами и гонцами. Накал страстей виден по одному тому, что в ответ Ивану Грозному на его обвинения по поводу смерти Карпова Стефан Баторий прямо напоминает своему противнику о таинственных обстоятельствах смерти князя Владимира Старицкого многими годами ранее. Это была, конечно, декларация непричастности короля. В ответ царь возвращает Батория к усобице между Кейстутом и Ягайло конца XIV в., уже чтобы только отделаться от назойливых обвинений в тиранических убийствах. Припоминал король и такие казусы, как захват московским гонцом Г. А. Нащокиным какого-то литвина во время своей миссии и незаконный вывоз его на территорию России, на что царь оправдывался, что литвин этот Нащокина обманул.
