«А почему, собственно, нет? – подумал он. – Ведь работали же и императрица, и великие княжны Ольга с Татьяной медицинскими сестрами в Царскосельском лазарете. Работали наравне со всеми, без каких-либо поблажек, среди крови, гноя и вони. Ассистировали при операциях, обрабатывали раны, ухаживали за ранеными, выносили утки с дерьмом. И не только за офицерами, но и за солдатами! Ведь это натуральное подвижничество, и раненые их боготворили! А высший свет в это время поливал их грязью, обвиняя императрицу в предательстве и пособничестве немцам. Мол, сама немка, вот немцам и помогает! А какая она немка, собственно? Ну да, по рождению принцесса Гессен-Дармштадтская, а по жизни и воспитанию – англичанка. Внучка королевы Виктории. Она и немецкого языка-то толком не знала. В царской семье если и говорили на иностранном языке, то на английском. Вот и Маша по-немецки ни бум-бум, а по-английски говорит свободно. Да, старик Кант, или кто там еще, был прав: бытие определяет сознание. Ведь в ней и одного процента русской крови нет, а девочка-то на все сто русская! Правильная девочка!»
– О чем ты задумался, Коля? – спросила Маша.
– Да так, о бытие, которое определяет сознание. О твоей матери, например. Немка по рождению, англичанка по воспитанию, она приехала в Россию, приняла православие, всем сердцем, всей душой приняла, и стала русской. Любопытно, в Советском Союзе в паспорте гражданина была графа «национальность». А в Российской империи это никого не интересовало, в анкетах была графа «вероисповедание».
– Но это же правильно, – удивилась Маша, – главное – это вера.
– Да, – вздохнул Николай, – если она есть.
– Как же можно жить без веры?
– Можно. Семьдесят лет жили, и ничего. В одном фильме один из героев говорит: «Одни верят, что Бог есть, другие – что Бога нет. И то и другое недоказуемо». Вот как-то так.
– Без Бога нельзя, – серьезно сказала Катюха.
– Нельзя, – согласился Николай, – но многие поняли это слишком поздно. Впрочем, был период, когда веру в Бога людям заменяла вера в светлое будущее – коммунизм. Но это продолжалось недолго, лет сорок, наверное.
– Почему так недолго?
– Люди стали умнее, образованнее, стали задаваться вопросами. Уж больно много несуразного было вокруг. В теории все обстояло неплохо, а на практике толком ничего не получалось. За границей, в капиталистических странах, люди жили лучше, и скрыть это уже не удавалось. А объяснить почему руководство не могло, потому что тогда нужно было сказать людям правду. А значит, признаться в несостоятельности идеи или в неправильности ее воплощения. В общем, все как у Ленина: верхи не могли, а низы не хотели. А вообще сложно все, сразу не объяснишь.
– Ты жалеешь?
– Я жалею не идею и не власть, а страну. Страна развалилась, рухнула империя. А иной формы существования для России в силу ее размеров и многообразия населения не существует. И неважно, как она называлась – Российская империя или Советский Союз. И мышление у людей имперское, поэтому вслед за эйфорией от прощания с идеологией пришли чувства стыда и унижения оттого, что не стало великой державы. Не знаю, может быть, не у всех, но у меня эти чувства точно были. И чувство вины перед отцом, например, который голодал в войну и поэтому умер раньше срока, перед дедом, который эту страну создавал и защищал.
– А ты, то есть твой дед, воевал в ту, вторую войну?
– Воевал. Как он сам говорил, ломал третью войну.
– Третью?
– Ну да, Великая Отечественная, которую при большевиках переименовали в Первую мировую или Империалистическую, Гражданская и вторая Великая Отечественная – три войны. Воевал в пехоте, защищал Москву, потом отступал, а затем наступал, войну закончил в Вене. Знаешь, в двадцать первом веке все стало близко – автомобили, скоростные поезда, самолеты. А тогда пехота, как сейчас, еще ходила пешком, как ей и положено. И вот эта самая русская пехота сначала отступала от западной границы до Волги, а потом пошла обратно от Волги до Берлина и Вены, ножками. И дед шел пешком, как все. Два раза был ранен, но не тяжело. А подробностей я не знаю – он не любил рассказывать. Знаешь, я убедился, что те, кто по-настоящему воевал, по-настоящему хлебнул лиха, не любят об этом рассказывать. А еще дед любил песню из кинофильма «Цыган», говорил, что это правильная песня, фронтовик написал.
– А ты ее знаешь?
– Так, кусками.
Николай подумал немного, вспоминая стихи Семена Гудзенко, и прочитал:
