Катя принесла воды. Разговор решили закончить – было уже за полночь. Улеглись. Но сон как-то не шел. В тишине вдруг раздался Машин шепот:
– Коля, а что в двадцать первом веке женщины носят? Ну, в смысле из одежды? Мода какая?
Николай затрясся от хохота.
Последующие две недели прошли в режиме «вопрос – ответ». Говорили обо всем, в основном, правда, о настоящем – о революции и Гражданской войне. Задавала Маша вопросы и о будущем, но как-то умеренно. Видимо, повлияли слова Николая о том, что это его вариант истории, а в том, где они сейчас находятся, все может быть по-другому. Намек Маша поняла, но ничего не сказала. Избегали и персональных тем, особенно судьбы тех или иных личностей.
– Что проку, – рассуждал Николай, – если я сообщу тебе, что в моей истории твоя бабушка Мария Федоровна умрет в девятьсот двадцать восьмом году в Дании? Ведь теперь она может прожить дольше.
– Почему?
– Ну, скажем, если она узнает, что ты жива, это как-то может повлиять на нее в положительном смысле?
– Может. Но все-таки расскажи.
– Хорошо. Мария Федоровна покинула Россию в апреле девятнадцатого года на борту британского дредноута «Мальборо». С двадцатого года жила в Копенгагене, в политической деятельности не участвовала. Была похоронена в Королевской усыпальнице рядом с прахом ее родителей. В две тысячи шестом году гроб с прахом Марии Федоровны, после соответствующих торжеств и прощания, на борту датского военного корабля был доставлен в Кронштадт, а затем со всеми почестями, при огромном стечении народа, был захоронен в соборе Петра и Павла в Петропавловской крепости рядом с могилой императора Александра Третьего, как она и просила в своем завещании.
Маша слушала, не шевелясь, положив голову на сжатые кулачки.
– Господи, спустя восемьдесят лет, – прошептала она.
– Но все-таки завещание исполнили. Лучше поздно, чем никогда.
– Да, лучше. Нет, не хочу я, чтобы было так.
«Ага, – подумал Николай, – все-таки зацепило».
Добавляла свою долю вопросов и Катюха. Из объяснений Николая она ничего толком не поняла, но в силу покладистости своего характера воспринимала все как есть: вот брат, но душа у него знает будущее. Плохо это или хорошо? А Бог его знает! Главное – вот он, ее Кольша! А остальное утрясется как-нибудь.
Вопросы она тоже задавала своеобразные. Например, спросила у Маши, что значит «Казанец» в ее письме отцу. Маша рассмеялась.
– Я полковник девятого драгунского Казанского полка, ну или полковница.
– Ты че командовала? – поразилась Катюха. – Мужиками?
– Да нет, я почетный командир, а командовал настоящий. Почти все члены императорской фамилии, включая женщин, были шефами различных полков. Папа, например, был шефом сразу шести полков, но не мог же он командовать ими одновременно.
А еще вечерами Николай читал стихи. Попросила об этом Маша, и он читал на свой вкус любимые произведения различных поэтов XX века. Каких-то особых пристрастий он не имел, разве что ему больше нравилась гражданская поэзия, а не любовная лирика. Ну и стихи о войне. Он старался быть более разнообразным, в пределах того, что помнил, разумеется. В результате перед притихшими девушками проходила краткая антология русской советской поэзии XX века.
Первыми под потемневшими от времени низкими сводами заимки прозвучали чеканные строки Маяковского:
Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер.
За ними, как бы в противовес их жесткой ритмике, Николай прочитал песенные есенинские строчки:
Гой ты, Русь, моя родная, Хаты – в ризах образа… Не видать конца и края – Только синь сосет глаза.
– Ой, это же Есенин! – вскинулась Маша. – Я помню его. Он служил при лазарете в Феодоровском городке в Царском Селе. В моем, – она запнулась, – в нашем с Настей лазарете. В июле шестнадцатого года, в день моего и бабушкиного тезоименитства, он читал свои стихи нам с Настей и мама. А потом подарил их список, такой красивый, на большом листе, с русской вязью. А я подарила ему кольцо с руки. Я его несколько раз видела и разговаривала с ним, он так смущался. Мне кажется, я ему нравилась.
Маша закрыла глаза и на память прочитала:
