– Господи, – она молитвенно сложила руки, – как давно это было! Всего два года прошло, а так давно. Еще все были живы! Мама, Настя, все! Еще все были живы!
– Видел я это кольцо в Константиново, – вспомнил Николай.
– Каком Константиново?
– В каком-каком? В обыкновенном, селе Константиново, на родине Есенина, там музей-заповедник. Есенин-то стал великим русским поэтом. В доме его теперь музей. А кольцо сохранилось. Золотое с изумрудом, а на месте пробы выбита царская корона, да?
– Да… – Маша прижала руки к груди. – Господи, как хорошо!
– Да, в общем, ничего хорошего, если учесть, что Есенин повесился в двадцать пятом, а Маяковский застрелился в тридцатом году.
– Кошмар какой! – вскрикнула Маша. – А почему?
– Время такое было, суровое, – не захотел вдаваться в подробности Николай, а просто прочел:
Маша заплакала. А Николай стал читать Багрицкого, «Смерть пионерки». Он не помнил всю поэму целиком и начал со слов:
Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед.
А потом ему вспомнились стихи Павла Когана, написанные значительно позже:
Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков.
Ну а где Коган, там и Иосиф Уткин, еще один поэт «выбитого поколения».
Мальчишку шлепнули в Иркутске. Ему семнадцать лет всего. Как жемчуга на чистом блюдце, Блестели зубы У него.
Николая внезапно охватило ощущение сюрреалистичности происходящего. В уральской заимке в сентябре 1918 года он читал дочери последнего русского царя стихи о революции. И она слушала! Слушала как завороженная! А его понесло. Перескочив 30-е годы (любителем колхозной лирики он не был), Николай перешел к своей любимой военной лирике – к Суркову, Твардовскому, Друниной и, конечно же, Симонову.
Прослушав «Куклу», а затем симоновскую же «Фотографию», Маша спросила:
– А это с кем была война? «Фотографии женщин с чужими косыми глазами»?
– Формально не война. Вооруженный конфликт с японцами в Монголии у реки Халхин-Гол в тридцать девятом году.
– И? – Маша даже вперед подалась.
– Ну и дали мы им! Но это что, вот в сорок пятом была настоящая война. Только длилась недолго – две недели! Мы Южный Сахалин забрали обратно, Курилы и Порт-Артур! И на воротах русского военного кладбища в Порт-Артуре написали: «Спите спокойно, деды! Мы отомстили!»
– Господи! – Маша перекрестилась. – Есть справедливость на свете!
Потом он читал «В землянке», «Жди меня», «Майор привез мальчишку на лафете» и многое другое, что любил и помнил. Машино лицо постоянно менялось, она жила эмоцией сопереживания. Вот она изо всех сил помогает Васе Теркину, ведь «Немец был силен и ловок, ладно скроен, крепко сшит»! Вот она вместе с ним «бьет с колена из винтовки в самолет», а потом она уже на понтоне, на переправе среди «наших стриженых ребят». Но когда Николай прочитал:
И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно… —
Маша разрыдалась. Заплакала и Катюха. Николай смотрел на Машу и представил ее в гимнастерке, «с санитарной сумкой, в пилотке, на дорогах войны грозовых, где орудья бьют во всю глотку». И вписалась она в образ.
