Он как-то странно себя чувствовал. От некоторой снисходительности, исходившей от него в начале разговора, не осталось и следа. Он вдруг почувствовал, что от сидевшей перед ним совсем молодой девушки исходит какая-то сила. Под прямым взглядом ее больших синих глаз он весь поджался и не сидел уже так вальяжно. Внезапно он вообще почувствовал, что вспотел.
«Черт, как на экзамене, – вдруг нашел он определение своему состоянию. – Но какого… Она ведь совсем девчонка! И видит меня в первый раз, но кажется, знает обо мне все!»
А Маша действительно знала о нем все. Николай, точнее Николай Петрович, в конце той своей жизни в будущем как раз больше всего интересовался политическими деятелями Белой Сибири, считая, и не без оснований, что именно у них были все шансы переломить ход Гражданской войны. Поэтому биографические справки и оценки деятельности некоторых министров правительства Колчака, наиболее толковых с точки зрения историков будущего, он дал ей довольно полные. И особенно – по Михайлову.
А тому стало страшно, по-настоящему страшно. Все последние дни после появления в Омске великой княжны только о ней в правительстве и Сибирской областной думе и говорили. Говорили и боялись. Те восторг и воодушевление, с которыми великую княжну встретило офицерство и казачество, не сулили им ничего хорошего.
Резолюции и решения тем не менее составлялись с поразительной быстротой. «Осудить…» Услышав это, кто-то, кажется Гинс, не выдержал и ехидно поинтересовался, что именно надо осудить – то, что великая княжна чудом избежала смерти? На последнем заседании Авксентьев, брызгая слюной, кричал о возвращении «проклятого царизма», о том, чтобы не допустить… Ага, как же, не допустишь ты! Кто тебя спросит?
Михайлов старался не смотреть великой княжне в глаза, но это не получалось. Он просто не мог оторвать взгляд от ее глаз, ставших сейчас почему-то почти черными. А Маша продолжала давить на него.
Впервые на эту способность указал Николай, а потом девушка и сама почувствовала, что ее взгляд как-то действует на собеседника. Заставляет того подчиниться ее воле. Она очень удивилась и испугалась – раньше ничего подобного она не испытывала. Николай объяснил, что даже в начале XXI века мозг человеческий будет изучен едва ли на треть. Каковы его способности, никто толком не знает. Что-то могло появиться в результате перенесенного потрясения или амнезии.
– Бог дал, – успокоил он ее, – значит, надо пользоваться. Во благо, конечно.
И она пользовалась.
– Ваше… Ваше императорское высочество… – Голос Михайлова предательски дрожал, от его былой самоуверенности не осталось и следа. – Вот, изволите ли видеть.
Он протянул ей листок бумаги с наклеенными на него кусками телеграфной ленты.
– «Обращение! – прочла Маша. – Всем, всем, всем!» Что это?
– Письмо-прокламация ЦК эсеров, подписана лично Черновым. Там карандашом очеркнуто!
– Любопытно!
Маша прочитала очеркнутые красным карандашом строки:
«Ого! – подумала Маша. – Это он удачно зашел. Главное – вовремя».
– Я посчитал своим долгом… – начал было Михайлов.
– Хорошо, – перебила его великая княжна, – прогиб засчитан.
Михайлов опять не понял.
– Послушайте, Иван Андрианович… – Великая княжна улыбалась, и ее глаза опять стали синими. Михайлову было не по себе от этой метаморфозы: минуту назад – мегера какая-то, а сейчас – само обаяние. – Ведь вы министр финансов, да? И вся ваша деятельность и до революции, и после связана с экономикой?
– Да, ваше императорское высочество, – быстро проговорил Михайлов, – именно так, только вот экономики никакой не было! Особенно последние два года!
– Вы на имя-отчество перейдите, а то на титуле язык сломаете! – участливо посоветовала великая княжна. – Вы не на приеме, у нас приватная беседа. Ну а финансы-то были? Просветите меня по поводу финансов.
– В каком смысле, – даже растерялся Михайлов.
– В смысле того, что хранится в Омском отделении Государственного банка. Очень хочется знать!
