– Знаете, – она улыбалась, – совсем недавно, когда я покинула заимку, на которой меня прятали, вместе с Катей мы парились в их баньке, в Коптяках. И я воочию смогла убедиться, что нет никакой разницы между царской дочерью и крестьянской, если, конечно, обеих раздеть!
Великая княжна помолчала.
– Мы не можем бороться с большевиками их методами поголовных чисток и массового террора, иначе чем же мы будем отличаться от них? Они полагают, что улучшения материального положения трудового народа можно добиться любыми способами, но при этом не понимают, что, используя безнравственные средства, они развращают душу народа! Мы, православные люди, не можем, не имеем права поступать так же!
Зачинщиков эсеровского мятежа вы не расстреливаете! А чем они лучше рабочих? И это притом, что не рабочие, а либеральная эсеровско-кадетская сволочь, которая в сто раз опаснее крестьян и рабочих, кутит в кабаках и борделях в центре Омска, в то время как честные русские патриоты отдают свои жизни за Отечество! Откуда они деньги берут, вы не знаете? Какие должности занимают здесь, в тылу? Не по снабженческой ли линии? Новое явление Земгора? Василий Георгиевич жаловался, что оружия не хватает и обмундирования. А вы как думаете, господин военный министр?
Иванов побледнел и, не зная, что сказать, в растерянности развел руками.
– Я же говорил, что из меня военный министр, как из галки соловей! Поскорей бы Гришин вернулся, – как-то совсем неискренне сказал Иванов.
Великая княжна села и внимательно, даже как-то строго посмотрела на мужчин.
– Еще раз, господа. Надо отделять жесткость от жестокости. Время изменилось, и к людям надо относиться с уважением. Тогда они пойдут за нами, и пойдут безоглядно! Но это не значит, что нужно либеральничать с врагами. Лидер большевиков Ленин утверждает, что революция не делается в белых перчатках! Контрреволюция – тоже!
Она вздохнула.
– Я надеюсь, мы сможем найти взаимопонимание, господа? Время нынче такое, что нужны новые решения. Порой неожиданные и не сразу всем понятные. А мне трудно одной, трудно сейчас, а дальше будет еще труднее. Трудно разобраться, трудно вами распоряжаться, никто меня этому не учил.
Великая княжна тяжело вздохнула. Ее глаза затуманились, а весь облик наполнился грустью.
Волков встал. Вслед за ним поднялись и остальные.
– Ваше императорское величество, – Волков с особым ударением выделил этот не принадлежавший ей титул, – мы выполним любой ваш приказ. Я думаю, что выскажу общее мнение: казаки Сибири ваши целиком и полностью. Ждем только вашего слова!
Когда казаки ушли, Маша бессильно опустилась на диван. В комнату заглянул Николай.
– Все в порядке?
– Зайди, Коля!
– Тут народу полно. Сейчас не могу.
– Господи, – Маша молитвенно сложила руки, – дай мне силы все это выдержать. Нам надо все обстоятельно обсудить, но как и, главное, где это сделать, не привлекая внимания, я не знаю.
– Я подумаю, – ответил Николай.
Несколько дней прошли в сплошной череде встреч, посещений и бесед. Длинных и коротких, со значимыми людьми и не очень. К великой княжне, как к истине в последней инстанции, как к последней надежде, потянулись челобитчики от купечества и казаков, от коренных сибирских мужиков-старожилов и новоселов, от интеллигенции и мастеровых. Все просили помочь и, как говорил Николай, «улучшить и углубить». По сути же все хотели взглянуть на великую княжну, прочесть что-то в ее глазах, понять что-то для себя.
Омск как будто замер в ожидании чего-то важного. По углам шептались о чем-то, что скоро наступит, но не называли что. Появилась даже угроза в обращении к нерадивым чиновникам, превышающим свои полномочия должностным лицам, а порой и просто к спекулянтам на базаре:
– Ужо дождетесь, будет и на вас управа, скоро уже!
Метастазы этого состояния как щупальца расползались из Омска по всей Сибири. Добрались они даже до фронта, где, как говорили, наступило некоторое затишье, разве что продолжали драться и взывать о помощи Ижевск и Воткинск. В Омск с фронта приехали Пепеляев, Войцеховский и Каппель, что само по себе уже было из ряда вон. Шли разговоры о скором приезде Дутова и Семенова.
Директория и вся околодиректорская тусовка бурлила как забродившая выгребная яма. Особенно неистовствовали эсеры, вещая о сознательности, демократии и народоправстве. Нет, ни имя великой княжны, ни слово «самодержавие» вслух не произносились. Эсеры боялись в ответ нарваться на пулю. Но что имелось в виду, все понимали. Вся эта либерально-революционная компания напоминала сбившуюся в кучу свору шавок, захлебывающихся лаем ужаса, поскольку вокруг них широким кольцом ходит стая волков в лице казачьих и армейских офицеров, только и ждущих команды «фас». Кто должен был отдать эту команду, тоже понимали все.
За эти несколько дней Маша устала смертельно. Еще один раз она сумела побывать в церкви, добравшись, наконец, до Успенского собора. Она втайне надеялась побеседовать с отцом Сильвестром, но службу вел не он.
