– Знаете, – тихо сказал Михайлов, – мне теперь все равно, кадеты, эсеры, октябристы. В гробу я вас всех видел! Я теперь махровый, убежденный монархист! Ясно? Да здравствует самодержавие!
На глазах удивленного знакомого он залпом опрокинул рюмку и пошел прочь из ресторана.
Ноги сами принесли его к дому, где жил Вологодский. Тот встретил его в гостиной, в домашнем халате, удобно развалившись в кресле.
– Сидите? – усмехнулся Михайлов. – Ну, сидите-сидите, Петр Васильевич! Может, чего и высидите!
– Добрый вечер, Иван Андрианович, – насупившись, ответил Вологодский. – Признаться, не ожидал столь позднего визита.
– Вы еще много чего не ожидаете, любезный Петр Васильевич! Вас ждет масса пренеприятнейших известий, впрочем, не только вас!
Не дожидаясь приглашения, Михайлов развалился в кресле напротив. Вологодский повел носом – от гостя явственно тянуло алкоголем.
– Вы, кажется, пьяны, милостивый государь! – возмутился он.
– Да, выпил, каюсь! Не мог не выпить! – Михайлов наклонился к Вологодскому и страшным шепотом произнес: – Я был у нее!
– Как? Ведь мы же договаривались, что будем игнорировать…
– Да идите вы на *** с вашими договорами, – перебил его Михайлов. – Это она нас скоро проигнорирует, причем так проигнорирует, что заплачем горькими слезами.
– Что она сказала?
– Да ничего особенного! В основном посмеялась.
– Над чем?
– Над нами! Над нашей Директорией, – Михайлов презрительно скривил губы, – над правительством нашим беспомощным, над Учредилкой и Думой, над всеми нашими партийцами, демократами-либерастами!
– Кем, простите?
– Либерастами. Это ее определение! Обозначает некий синтез либерала и, простите, педераста! Имеется в виду, что и тот и другой друг друга стоят. И того и другого можно, извините, отыметь в одно место! Что она и сделает!
Михайлов откинулся на спинку кресла и захохотал. Вологодский мрачно смотрел на него, и ощущение какой-то надвигающейся беды все сильнее охватывало его.
– Знаете, Петр Васильевич, у меня сложилось впечатление, что она больше всего не любит эсеров. Может быть, вам того, спрятаться где-нибудь?
– Почему я должен прятаться? – нервно спросил Вологодский. – Я не совершил ничего предосудительного!
– Да-да, конечно! Впрочем, вы вообще ничего не совершили! – Михайлов снова засмеялся.
– Какие у нее планы? – поинтересовался Вологодский.
– Планы? – переспросил Михайлов. – Она собирается восстановить самодержавное правление.
– Что? Ей никто этого не позволит!
– Да она спрашивать никого не будет! Да поймите же вы! – Михайлов уже кричал. – Мы ей не нужны! Совсем! Это царица! Настоящая царица! Вы что, ничего не поняли? Она поразительным образом устроила всех, все примирились: казаки, офицеры, чехи! Все! Все смотрят ей в рот и ждут ее слова! О, она не дура, как считает этот козел Авксентьев, совсем не дура! Говорят, что природа отдыхает на детях. В таком случае природа отдохнула на ее отце, а никак не на ней! У нее хватка Александра Третьего, медвежья хватка! Помните, как он подковы разгибал? Она взнуздает всех, эта девочка, и будет погонять! Мы стоим у начала великого царствования! И когда-нибудь будем гордиться этим! И вот что я вам скажу, любезный Петр Васильевич: пропади оно все пропадом – и наше правительство, и дурацкое наше народоправство! Я буду служить ей как пес, слышите, честно и преданно, до последнего дыхания!
Михайлов вскочил и бросился вон из комнаты. Звонко хлопнула парадная дверь.
К концу октября в Омске заметно подморозило и выпал снег. Его было еще слишком мало, чтобы пересаживаться в сани, но уже достаточно, чтобы все вокруг стало светлее и наряднее.
Толпа у гостиницы рассосалась, вернее, ее просто ликвидировали. Маша пожаловалась Волкову на беспрерывный шум, и тот принял меры, при этом мало заботясь об удобствах горожан. Чернавинский проспект (он же Любинский проспект, как его чаще называли омичи) был перекрыт казачьими постами от Железного моста и самой гостиницы «Россия» до Гасфортовской улицы. Проехать мимо гостиницы теперь было нельзя. Для того чтобы попасть, например, с Дворцовой улицы к главному городскому базару, нужно было сразу после моста сворачивать на Вагинскую и ехать или идти в объезд. Перекрыт постами был и Санниковский проспект, как и весь квартал, прилегавший к гостинице «Россия». Оцепили казаки и сад «Аквариум». Пропускали жителей, приказчиков в магазины на Любинской, ну и вообще публику почище, явно не собиравшуюся глазеть на окна номера великой княжны. Если такие попытки и предпринимались, то их довольно жестко пресекали.
Город вообще как-то изменился за последние дни. В ожидании перемен, что ли. С улиц исчезли раздражавшие всех чехословацкие патрули. Даже охрану здания Государственного банка теперь несли солдаты Сибирской армии. Зато возросло количество казачьих разъездов, как говорили, особенно в ночные часы. Впрочем, наиболее все это было заметно в центре города.
