Смеясь, она стала представлять ей свою компанию. Николай смотрел на хорошенькую, круглолицую, яркую Марусю и думал: «Вот ты какая, Мария Волкова, будущая русская поэтесса с трагической судьбой, пережившая Ледяной поход колчаковской армии, смерть родителей, голод, нищету, гибель ребенка, эмиграцию, но сумевшая сохранить в себе трепетную любовь к Родине, к Сибири, к казачеству».
Николай наморщил лоб, силясь вспомнить строчки ее стихов из сборника «Песни родине», изданного в Харбине в 1936 году, случайно прочитанные им в Интернете и поразившие его. Стихов, совершенно неизвестных в России.
Девушка немного удивленно смотрела на молодого мужчину, не отрывавшего от нее взгляда. Маша же сразу поняла, что Николай что-то вспомнил, что-то, связанное с Марусей Волковой. А у Николая комком сдавило горло.
Катюха незаметно (как ей показалось) толкнула брата в бок. Такое его внимание к незнакомой девушке становилось неприличным. Уже и Волков несколько сердито на него поглядывал.
Николай встряхнулся и развел руками:
– Прошу прощения! Немного задумался.
– Вы не против, Мария Николаевна, если я оставлю дочь в вашей компании? – поинтересовался Волков. – В Омске у нее особо и друзей-то нет, до семнадцатого года они с матерью в Петрограде жили.
– Конечно, оставляйте, Вячеслав Иванович! Я буду только рада. Ты ведь Омск знаешь? – обернулась великая княжна к Марусе.
– В общем знаю.
– А про эту часовню расскажешь?
– Конечно, Мария Николаевна!
– Брось, – нахмурилась великая княжна, – здесь все свои! А для своих я Маша или Мари! Этикет только на людях, хорошо?
– Хорошо, – согласилась Маруся.
– Так что о часовне?
– Серафимо-Алексеевская часовня построена в девятьсот седьмом году, – как заправский гид затараторила Маруся, – в ознаменование появления на свет наследника-цесаревича Алексея.
Глаза девушки вдруг наполнились ужасом, и она замолчала.
– Понятно, – вздохнула великая княжна, – а Серафим – это, должно быть, Серафим Саровский.
Маша зябко повела плечами. Хорошее настроение куда-то пропало.
– Ну а где здесь погулять-то можно? – не глядя ни на кого, спросила она.
– Да вот же, сад «Эрмитаж»!
Сад оказался маленький, к тому же еще застроенный какими-то павильонами и частично занятый зданием синематографа.
– Раньше был огромный Любинский сад, – виновато поглядывая на великую княжну, говорила Маруся, – но его застроили.
– Где он был?
– Да вот на том месте, где гостиница «Россия» стоит. Весь квартал занимал.
– А почему Любинский? И проспект называют Любинским, хотя он Чернавинский?
– Это городская легенда! Название связано с именем жены генерал-губернатора Западной Сибири Густава Христиановича Гасфорда. Ее звали Любовь Федоровна, и было ей всего двадцать два года. Вот якобы по ее настоянию и разбили возле крепости сад. Бедная женщина спустя год умерла от чахотки, а сад стали называть Любиной рощей, а потом – Любинским сквером. Еще позже появился проспект – Чернавинский, верно, но из-за Любинского сквера и его стали называть Любинским. В конце прошлого века сквер вырубили и застроили. Сад «Эрмитаж» – это все, что от него осталось.
– Когда это было-то? – поинтересовалась Александра Александровна Теглева.
– В середине прошлого века.
«Да, – подумал Николай, – память человеческая – весьма странная субстанция. Давно уже нет Чернавинского проспекта, есть идущая чуть ли не через весь город улица Ленина, съевшая заодно Атамановскую и Дворцовую улицы, но и в Омске двадцать первого века кусок улицы Ленина между Омью и драмтеатром по-прежнему называют Любинской. Увековечила себя Люба Гасфорд!»
А Маше стало грустно. Ей было жалко молодую жену губернатора, которая была ровесницей ее старших сестер. Подумав о них, Маша прикусила губу, глаза набухли от слез.
Заметив ее состояние, Шурочка взяла Марусю под руку и придержала ее.
– Отстанем немного, пусть походит одна.
