Выйдя из дворца, я постоял в тени ворот, а заодно бросил взгляд на шумный город. Накануне я слишком устал с дороги, слишком проголодался и слишком увлекся разговорами со старым другом, чтобы задуматься о том, что я вернулся домой. Утром же молоты в голове бухали с такой силой, что почти ничего не замечал вокруг себя. И вот теперь я огляделся по сторонам. Со всех сторон меня обступали высокие здания. Прижимаясь друг к другу, их громады как будто нависали надо мной. Все это было странно и непривычно – особенно после нескольких лет в Германии, с ее раскисшими дорогами и дремучими лесами. Я стоял на ярком солнце, истекая под латами потом, и это тоже было странно. Потому что в середине лета в Моге лили дожди.
Не скажу, чтобы я в течение десяти лет, проведенных в Германии, скучал по Риму, но сейчас я все-таки с жадностью вдыхал римский воздух.
– Привет, старушка, – сказал я столице империи.
В ноздри мне ударили запахи дегтя, пива, жареного мяса, немытых тел, благовоний и кипучей жизни.
– Ну и вонища здесь, – проворчал курьер.
– И как тебе запашок? – весело отозвался я. – Кроме как здесь, такого нигде больше нет. Обожаю этот город.
– Здесь слишком жарко, – пожаловался курьер и удалился в поисках гостиницы.
– Ты идешь со мной? – крикнул он мне из-за плеча.
– Нет, надо кое-кому нанести визит.
На мой стук дверь открыла старая вольноотпущенница в платке и придирчиво окинула меня взглядом с головы до ног.
– Ты к кому?
Я снял шлем и представился. Не успел я договорить до конца, как ее лицо расплылось в беззубой улыбке.
– Ну конечно! Ну конечно! – и она пропустила меня внутрь. – Он уже давно ждет тебя. Постой минуточку…
Ждать долго не пришлось.
– Разрази меня Юпитер! – воскликнул я, высвобождаясь из медвежьих объятий. – Что случилось с тобой, Симон?
Я посмотрел на своего бывшего товарища по контурбернию, который первым ушел из армии. Симон отрастил курчавую бороду, волосы на голове тронуты сединой, сверху – шапочка. Вместо привычных лат, которые сидели на нем как вторая кожа, он на восточный манер был одет в халат с кисточками.
– Где тот, кто учил меня входить в учебный поединок правой рукой?
– Его нет, и притом давно, чему я только рад, – с этими словами Симон потащил меня дальше в дом. Я успел рассмотреть приятный, залитый солнцем атрий, такой же, как и во всех римских домах. В небольших кадках росли апельсиновые деревья, широкие резные двери вели в просторные комнаты. Впрочем, не успел я войти, как из этих дверей в атрий тотчас начали стекаться любопытные.
– Вот уж не рассчитывал увидеть тебя так скоро, – Симон, все так же улыбаясь, похлопал меня по плечу. – Ты только что прибыл?
– Прыщ, Юлий и Филипп съели бы меня заживо, узнай они, что я не зашел проведать тебя. – Я покосился на толпу любопытных, которая росла буквально на глазах. Многие были похожи на Симона – та же борода, те же темные глаза. – Это твои родственники?
– Все до единого! Это моя племянница Мира, а это ее брат Веньямин.
Мне навстречу вышла симпатичная веснушчатая девушка и маленький черноволосый мальчик, которого Симон тотчас подбросил в воздух, а девочку ласково потрепал по щеке, сказав что-то по-еврейски. После чего вновь обратился ко мне на латыни.
– А это мой брат Исаак, его жена Хедасса, мои двоюродные братья… – за этим последовали новые имена, новые лица, новые приветствия. Слегка ошарашенный, я раздавал кивки, а сам думал о том, какие они сейчас, мои собственные сестры. Одну я видел, когда она еще была в колыбели, другую не видел вообще. Интересно, волосы отца уже совсем поседели? А мой брат, он хотя бы сколько-нибудь похож на меня? Иногда я с оказией посылал письма родителям в Британию, а еще реже мне приходил ответ – помятое письмо, написанное красивым материнским почерком. Последнее, что я слышал от них, так это что жизнь в их горах прекрасна и безмятежна, отец по-прежнему терзает свой сад и учит брата боевым приемам, а мои сестры – веселые, длинноногие девчушки. Кто знает, когда я увижу их снова? Служить мне оставалось еще десять лет. Надеюсь, что к тому времени моя мать еще будет жива, чтобы вновь заключить меня в теплые, материнские объятия.
– Здравствуй, Верцингеторикс, – поприветствовала меня немолодая женщина. – Мой Симон много о тебе рассказывал. Ты должен сегодня вместе с нами отпраздновать шаббат. Симон говорил, что ты ведь тоже еврей?
Женщина задержала взгляд на татуировке на моей левой руке: там был изображен орел с распростертыми крыльями. Клюв раскрыт в победном клекоте. Я сделал себе ее после триумфа в Дакии.
– Да, моя мать еврейка, – признался я, понимая, что мои слова слышат бесчисленные дядья и двоюродные братья.
