– Значит, и ты тоже еврей, – сказала женщина, как будто подводя итог. Наверно, я ожидал от еврейского дома большей экзотики. Некоторые легионеры из нашего Десятого служили в Иудее. От них я наслышался об этой стране самых нелестных отзывов, мол, засушливая знойная задница мира, в которой живет шумный, вспыльчивый народец. Правда, я старался пропускать мимо ушей самые невероятные байки: мол, евреи отрезают своим новорожденным мальчикам члены. И все же я ожидал встретить в доме Симона что-то иное, нечто более восточное, совершенно непривычное. Увы, его семейство – стоило мне привыкнуть к числу людей – мало чем отличалось от любой римской семьи, с которыми мне доводилось делить трапезу. Дом тоже был самый обыкновенный, возведенный вокруг квадратного атрия. Как и просторный триклиний с его стилизованными фризами из виноградных гроздей и чаш. Как и слуги из числа вольноотпущенников, которые забрали у меня плащ. Ну, разве что здесь было больше бородатых мужчин, а женщины закрывали головы яркими платками. В остальном это был зажиточный римский дом. Впрочем, нет, одна разница все же была. За столом меня усадили на почетное место, однако многочисленные сморщенные тетушки и бабушки, да и дети тоже, смотрели на меня как на существо из сказочного мира, как будто у меня вот-вот вырастут рога. Какой-то маленький мальчик указал на меня пальцем, и сестра – та самая веснушчатая девушка, которую Симон представил как свою племянницу – поспешила одернуть его. Когда же я повстречался с ней глазами, она потупила взор, как и положено воспитанным девушкам. Правда, что касается меня, то в последние годы мне почти не попадались воспитанные девушки. Лишь веселые и крикливые офицерские жены, и германские шлюхи, с которыми я проводил время в Моге.
Кушетки поставили полукругом, как обычно на вечеринках, с той разницей, что здесь имелись места и для детей, чего не встретишь в римских домах. Слуги обходили кушетки, подавая вино и блюда с угощениями. Я было потянулся за хлебом, но Симон подтолкнул меня в бок. И тогда до меня дошло, что его мать по-еврейски читает какую-то молитву и исполняет некую церемонию со свечами. Я поспешил склонить голову, однако молитва оказалась короткой.
Нам подали рыбу, жареного ягненка и снова вина. Через какое-то время последовали новые молитвы, и, что удивительно, я разобрал половину еврейских слов. Правда, ради меня всеобщая беседы шла на латыни. По мере того как наши кубки наполнялись снова и снова, несколько юных племянников начали жаркий спор об Иудее, о том, как жестоко обошелся с их страной Рим. Интересно, подумал я, если Рим был столь жесток, то почему они сейчас живут здесь, если не в роскоши, то в достатке? Но Симон согласно им кивал. В эти минуты он вновь напомнил мне бравого солдата, каким я его знал – этакая неприступная скала, прошагавшая справа от меня весь поход. Затем разговор пошел о том, что возможно ли заново отстроить Иерусалим. Я рискнул вставить свое слово.
– У вас будет такая возможность, – обратился я к одному из юных бородачей. – Вскоре император поведет легионы в поход в Парфию. И ему не будет дела до того, кто чем занят в Иудее.
– Вот как? – удивился племянник и посмотрел на орла у меня на руке. – Скажи, а что такого Парфия сделала императору, что на нее нужно идти походом?
Я не мог говорить за Траяна, но сам был не прочь отправиться в Парфию, хотя бы потому, что устал маяться бездельем. Правда, говорить об этом здесь я не стал и вместо ответа предпочел впиться зубами в баранью ногу.
– Значит, теперь настала очередь Парфии, – произнес другой племянник, подливая себе в кубок вина под неодобрительными взглядами матери. Похоже, что даже примерные еврейские юноши иногда напивались допьяна, к великому огорчению своих матерей. – Вскоре Масада узнает, что это значит.
Я тотчас вскинул голову. Название Масада было мне знакомо, причем очень хорошо. С кушеток раздались вздохи. Симон потемнел лицом, а его симпатичная веснушчатая племянница сделала жест, который тотчас же напомнил мне мою мать: она как будто отгоняла печаль.
– Масада – это наша трагедия, – пророкотал басом брат Симона со своей кушетки во главе стола. – Ее нельзя упоминать в субботу.
– Масада это не только трагедия, – произнес я.
Все посмотрели в мою сторону. Я с вызовом откусил еще от бараньей ноги.
– Целый город был мертв по вина Рима, – сказал бородатый племянник и холодно посмотрел на меня. – Погибли все, до последнего ребенка. Разве это не трагедия?
– Это не только трагедия, но и триумф.
– Откуда тебе это знать?
– Там была моя мать.
Повисло молчание. Я поднял глаза и обвел взглядом притихшие кушетки.
– В чем дело?
– Там никто не выжил, – наконец произнес Симон. – Ни единая душа. Это известно всем.
– Моя мать выжила.
Молчание сделалось еще более тягостным, и между нами словно выросла стена. Казалось, даже служанки испуганно застыли на месте со своими блюдами и кувшинами.
