В следующий миг, наплававшись в бассейне, вернулась Кальпурния. От прохладной воды ее щеки раскраснелись.
– Ну как, девушки, еще не устали сплетничать? Сабина, если ты убедила мою дочь, что она должна или стать весталкой или сбежать с гладиатором, скажу честно, я на тебя рассержусь.
– Неправда, – возразила Фаустина. – Сабина дала мне немало ценных советов о семейной жизни. Согласись, что девушки должны брать пример со своих старших сестер.
– В разумных пределах, – уточнила Сабина. – Значит, у тебя появились женихи? Интересно было бы о них услышать.
Втроем они вышли из кальдария в соседний зал, где улеглись на мраморных плитах и подозвали к себе банщиц. Сабина и Фаустина легли рядом, и пока ловкие пальцы массажисток мяли им спины, переговаривались между собой.
– Есть один жених, его я называю его Нытик, и еще один претор, которого я называла Красавчик, потому что он… красавчик. Но однажды он попробовал меня поцеловать и засунул мне в рот язык так глубоко, что меня едва не стошнило, и с тех пор я называю его Тошнотиком.
Возможно, внешне Фаустина и была юной Венерой, но ее темные глаза светились отцовской проницательностью, под роскошными светлыми волосами скрывалось здравомыслие Кальпурнии. Так что у нее не возникнет трудностей, когда настанет момент выбрать себе мужа. Она наверняка предпочтет человека честного, разумного, надежного, такого, кто бы ценил и уважал ее.
Как жаль, что я не Фаустина, вздохнула Сабина. Прямая и трезвомыслящая. Фаустина никогда бы не влюбилась в бывшего гладиатора… чтобы потом выйти замуж за холодного, расчетливого политика с его занудной мамашей, которой до всего есть дело.
Адриан был таким не всегда, тотчас встала на защиту супруга вторая половинка ее «я». Вот если только знать, почему он так сильно изменился с тех пор!
Никто никогда не говорит вам, что это такое, стареть. Нет, я знал, что к тому времени, когда мне стукнет пятьдесят, у меня появится седина, а мои плечи начнут сутулиться. Но как несправедливо, уже в тридцать лет просыпаться с жуткой головной болью после всего двух кубков вина, в то время как в семнадцать я мог запросто выпить два кувшина, а на утро даже не вспомнить об этом. Увы, после ночи воспоминаний у Тита у меня было такое ощущение, будто в моей голове работает дюжина молотобойцев. Превозмогая шум в ушах и пульсирующую боль в висках, я кое-как влез в доспехи, дрожащими пальцами закрепил ремни, прицепил на шлем парадный плюмаж и вместе с курьером и его депешами потащился во дворец на прием к императору. Я уже забыл, когда последний раз бывал во дворце и не могу сказать, что я горел желанием попасть туда снова. Когда мне было тринадцать, я провел в его стенах несколько не самых лучших месяцев моей жизни, не то в качестве гостя, не то пленника, и потому был бы только рад, если бы представилась возможность никогда больше там не появляться. Но мраморные коридоры показались мне веселее, чем я их помнил. А может, все дело в шумной толпе рабов, вольноотпущенников и даже длинных очередях просителей, на лицах которых больше не было печати страха.
– Имя? – надменно спросил вольноотпущенник, когда мы с курьером переступили порог дворца.
– Верцингеторикс, аквилифер Десятого легиона в Могунтиакуме, и с ним курьер. – Я потрогал футляр с депешами, украшенный печатью нашего легиона. – У меня донесения для императора.
Вольноотпущенник явно ждал подношения, но я не сунул ему в ладонь ни единой монеты.
– Придется подождать, – холодно изрек он. – Перед вами вон какая очередь.
К императору мы попали лишь после полудня, и к этому времени хор молотов и наковален в моей голове звучал с удвоенной силой. Увидев Траяна, я невольно улыбнулся: загорелый, широкоплечий, в забрызганной чернилами тунике, он что-то быстро писал на восковой табличке, а вокруг него суетились секретари. И, честное слово, он улыбнулся мне в ответ.
– Верцингеторикс из Десятого! – воскликнул Траян, откладывая перо. Он помнил всех по именам, всех – до простого солдата. Стоит ли удивляться, что легионеры так любили его. – Клянусь Юпитером, не иначе как ты уже центурион!
– Стану им, как только откроется вакансия, Цезарь. По крайней мере мне так сказали.
– Отлично, отлично. Я велел легату повысить тебя, как только ты протрезвеешь. Потому что центурион из тебя будет – лучше некуда.
Неужели это так? Неужели свершится то, о чем я мечтал все эти годы? Шлем с гребнем, поножи, меч на другом боку, потому что мне больше не надо будет вытаскивать его, будучи в строю. Я спал и видел себя центурионом с того момента, как стал аквилифером, и вот теперь от этой мысли у меня вспотели ладони. Восемьдесят человек под моим началом. Интересно, станут ли они обзывать меня за моей спиной обидными кличками? Например, зверем, солдафоном или, наоборот, тюфяком? Будут ли ворчать, завидев мое приближение или тотчас вытягиваться в струнку? Будут ли хвалить меня, сравнивая с другими центурионами, или за моей спиной делать в мой адрес непристойные жесты и плеваться?
