День был безветренным и знойным. Солнце поднималось к зениту. Иногда солнечное тепло вызывало приятное ощущение, помогая одолеть озноб, вызванный лихорадкой. В эти моменты оно согревало ему спину и шею. Но потом озноб исчезал, становилось нестерпимо жарко, и его ноги поджаривались на черной каменной поверхности. Стоило куртке прилипнуть к вспотевшему телу, пустынный воздух тут же высушивал ткань. Он часто останавливался, чтобы передохнуть, и жадно глотал воду, сознавая, что она скоро закончится.
Во второй половине дня горы Ахаггарского плато остались позади. Он вступил на холмистую часть Амадрора. Все эти длинные дневные часы лихорадка изводила его, притупляя чувства. Поначалу ему еще удавалось сосредоточить взгляд на окрестных камнях, на своих ногах, на гравии и редких пятачках травы. Но затем он не смог и этого. Он вообще перестал думать, и обширная сверкающая равнина, по которой он брел, была такой же мертвой, как и его разум. Он продолжал идти на север, волоча ногу за ногу и делая это снова и снова. Он поднимался по длинным пологим склонам холмов, и затуманенные лихорадкой глаза не видели ничего, кроме соседнего холма, а когда достигал вершины – следующего.
В одном месте он вроде бы наткнулся на следы, однако воспаленные глаза видели плохо, и он не мог ничего разобрать. Тогда он опустился на колени и чуть ли не носом уткнулся в следы, дотронувшись до ближайшего левой рукой. Оказалось, это всего-навсего черный блестящий камень, поверхность которого жгла пальцы. Он схватил камень и отшвырнул в сторону, почти не ощутив боли. Морщась от досады, он встал и побрел дальше.
Его представление о времени размылось и исчезло. Он не знал, когда следует делать привал и утолять жажду, а потому останавливался всякий раз, когда жажда заявляла о себе. Он садился, долго возился с пробкой и чувствовал, как нагретая солнцем вода вливается в пылающее тело, где она почти сразу испарялась. На одном привале он потерял бурдюк с водой. Он передохнул, а встав, забыл взять бурдюк. Хватился только на следующем привале, когда тщетно пытался вытащить пробку из мешка с едой. Но в том мешке не было пробки. Рука ощутила финики и ни капли воды. Он не представлял, как пойдет дальше без воды. Он обшарил карманы, заглянул под ноги, кругами обошел склоны холма, начав с вершины. Он попытался подозвать бурдюк свистом, словно тот мог прибежать на его зов, виляя хвостом, однако из пересохшего рта не раздалось никакого свиста. Он пожал плечами. Раз так, значит так. Надо идти дальше, на север, все время на север. Возможно, бурдюк его догонит.
Он продолжил путь, но тут же остановился. Хождение кругами сбило ему ориентацию. Он не помнил, как должна двигаться его тень. Слева направо? Или справа налево? Он пытался решить возникшую задачу. Смотрел на солнце, потом на тень, стараясь определить возможное время дня.
А потом он понял, как ему поступить. Нужно спросить Реми. Реми наверняка знает. Реми был самым смышленым из всех, кто встречался ему в жизни. Реми знал все. Довольный собой, Поль поковылял в сторону солнца.
Белкасем бен Зебла по роду занятий был мясником. Не человек, а уродливый шар на ногах: грузный, волосатый, с круглым мясистым лицом, складки которого при ходьбе тряслись. У него были массивные мускулистые руки, по толщине не уступавшие ногам большинства его соплеменников. За бородой и усами он не следил, как и за своими манерами. Возлияния лишь усугубляли дрянные стороны его характера. Лицо покрывали шрамы, оставленные десятками потасовок.
Солнце почти село, но воздух оставался знойным. Настроение у Белкасема было мрачным. Черт бы побрал этого лейтенанта, поставившего его торчать на фланге, когда в караване хватало профессиональных стрелков! Это их работа, а не его. Он нанимался помогать с приготовлением еды и уходом за верблюдами, поскольку жалованье почти вдвое превышало сумму, какую он мог заработать на базарах Уарглы. А теперь готовить не из чего, присматривать не за кем. Одни стрелки-бездельники остались. Что еще хуже, лейтенант заставил его нести парадную саблю подполковника. Да у него тесак куда острее этой сабли. А эта тяжеленная, и лезвие тупое. Такой даже верблюжье мясо не нарубишь, не говоря уже о том, чтобы снести голову одному из тех синих дьяволов. Белкасем носил саблю на поясе и все время присматривал камень, годящийся для заточки клинка.
Глаза мясника шарили по земле, когда боковым зрением он заметил что-то темное у подножия холма. Это насторожило Белкасема. Видел он плоховато, это так, но в здешней части пустыни темные силуэты означали опасность, которую нельзя подпускать ближе. Он сдернул с шеи карабин, до сих пор висевший там, словно хомут, поднял оружие и прищурился. Белкасем застыл в тревожном ожидании. Может, крикнуть подмогу из лагеря? Вместо этого, держа винтовку наготове, он осторожно двинулся вперед, щурясь, чтобы видеть получше.
