А в полукилометре от караульных те самые мерзавцы выбрались на остров посередине реки. Они невероятно устали и были жутко напуганы. Они залегли в низком густом кустарнике, росшем вдоль берега. Они видели, как мимо пронесся шлюп, а затем пропыхтели канонерки. Матросы с одной канонерки высадились на остров и бродили в непосредственной близости от мальчишек, но осматривали преимущественно верхние ветви деревьев. Мусса и Поль прильнули к земле, утыкаясь подбородками во влажную глину и изо всех сил стараясь, чтобы их не увидели. Больше часа над рекой слышались перекличка матросов с канонерок и голоса всадников на берегу. Это был самый большой переполох, который когда-либо видел Мусса. По его мнению, все это будет продолжаться еще часа два. Это время ребята провели на острове, боясь пошевелиться. Они промокли, промерзли до костей и дрожали не переставая.
– Ты никак поранился? – спросил Мусса, когда страх немного отпустил обоих.
– Пустяки. Щеку оцарапало, – ответил Поль, которому еще никогда не было так паршиво, как в эту ночь, страх продолжал таиться где-то рядом. – Зато я намочил в штаны. А ты как?
– Нормально. – Мусса помолчал и решил, что признается, но только Полю. – Я тоже намочил.
– Понятно. Глупая была затея.
Мусса кивнул. События развернулись совсем не так, как он ожидал.
– Я тоже так думаю.
Стуча зубами, они смотрели на реку. Мимо проплыла канонерка, подняв небольшую волну, которая достигла их рук. Покинуть остров ребята решились лишь за час до рассвета. Ни одна ночь еще не тянулась так долго, как эта. Когда вокруг стало потише, они достали ножи, срезали ветки и прикрылись ими от холода. Те грели плохо, но приятно было размять затекшие тела. Постепенно защитники города угомонились. Канонерки вернулись к причалу у городской стены. Конные патрули уехали, и на берегу стало тихо. Решив, что теперь можно покинуть остров, мальчишки скользнули в воду, переплыли реку и вернулись в шато. Небо над головой начинало светлеть. К их великой радости, дом по-прежнему спал. Мусса и Поль опять забрались на дерево и через окно влезли к себе в комнату. После долгой, казавшейся бесконечной ночи в комнате было тепло, уютно и безопасно. Никогда еще их так не радовало, что они дома. Вид обоих оставлял желать лучшего. Лица были исцарапаны кустами, а на щеке Поля, по которой чиркнула щепка, запеклась кровь. Оба слишком устали, чтобы придумывать убедительную историю, но утром им сразу же придется напрячь все свое воображение.
– Взгляни-ка! – воскликнул Мусса, когда они раздевались.
Он снял рубашку и показал Полю. В верхней части правого рукава была аккуратная дырка, и еще одна оказалась с левой стороны груди. В тот самый момент, когда он нырял с плота, пуля справа налево прошла сквозь рубашку. Выпучив глаза, оба смотрели на дырки. Мусса вновь себя оглядел, желая убедиться, что на теле нет никаких дырок и других следов. Он заметил, что пуля задела угол его амулета, чиркнув по кожаному мешочку.
Мальчишки устало плюхнулись в кровати. Поль заснул мгновенно, едва донеся голову до подушки. Мусса, накрывшись теплым одеялом, сжимал в руке амулет. Он провел пальцем по кромке и ощутил поврежденное место. «Мне опять повезло», – подумал он. Мать говорила ему, что амулет дарует защиту. Он привычно верил ей, но по-настоящему поверил только сейчас. Он закрыл глаза, стиснул амулет и увидел, как прыгает с плота, а вокруг свистят пули.
«Амулет спас мне жизнь», – подумал Мусса. Утомление сморило и его, и он провалился в сон.
А за окном кукарекали петухи, вставало солнце, и Парижу снова ничто не угрожало.
Как и предсказывал Анри, Элизабет все-таки вылезла из своего затворничества. Она зверски проголодалась и тяготилась настроением, в котором находилась, хотя и не могла с ним справиться. Слезы закончились. Она умела быть очень практичной. Элизабет понимала: нужно искать какие-то альтернативы, а в темных закоулках ее меланхолии таковых не было. Нужно наконец-то посмотреть реальности в лицо. Жюль находился в тюрьме и тем самым причинял ей больше неприятностей, чем на свободе. Если ему не суждено стать маршалом, он хотя бы не должен быть преступником. Нужно всячески способствовать его освобождению, а затем перестраивать собственную жизнь. «Жизнь нас обоих», – мысленно поправляла она себя, правда, без особой убежденности.
Однако комнату покидала уже совсем другая Элизабет. Яркий холст их будущего, еще недавно такого славного, покрылся мрачными красками скандала и позора. Что бы ни случилось с Жюлем, она прекрасно понимала: ее сказка умерла. Крушение надежд потушило искру в глазах Элизабет и сделало ее походку более тяжелой. Она испытывала горестное разочарование, не получая сочувствия и понимания у Анри и Серены. Элизабет ожидала сострадания и слез, проливаемых совместно; словом, она
