– Кровь диких предков бурлит в жилах народных, – говорит Саша, сверля суперприщуром бледно-розовый кусочек в ложке, – У каждого свой идол под подушкой. Из века в век одно и то же. Мы с тобой никогда не войдем к ним в родство. Так? Они опознают себя легко, по моральным приметам. И объединяются в ячейки, комитеты, комиссии. Это придает им значимость и колорит. Каждая ячейка строит свой рай по своим понятиям. Понятия возводятся в закон.
На доброе солнце набежала злая тень. Надо же, среди дня потемнело! Но я вижу скрытое. В Саше гнездится великое напряжение. В этом мире теней надо крутиться даже ему. Наши встречи редки, излишнее давление выпустить не с кем. Он лучше меня знает действующие аксиомы-формулы жизни.
Ячеистые объединения угнетают и зажимают слабых и неорганизованных. Своих они не дают в обиду. Своих проталкивают и протискивают в государственные структуры. Но где хотя бы интеллект, спрашивается в задачнике Малинина-Буренина?
Тучка упорно цепляется за краешек солнца. Я смеюсь, расправляя кустик ромашки, примятый краем пледа.
– Вспомнил… В прошлом отпуске… Габида знаешь? Пригласил он меня в гости. Говорит открыто: «Сильно хочу поумнеть». Кто-то по секрету шепнул ему, что мозги стимулируются сахаром. Показал запасы. Думаю, он скупил весь сахар в городе. Не слышал, эксперимент получился?
Саша не слышал. Только усмехнулся, покосившись на упорную тучку.
– А я вспомнил другое. Мультфильм о волке с зайцем. Из жизни, да? Ну не пойму, почему народ так любит зайца? Это ж хитрый и подлый звереныш, способный на любую пакость. А волк? Прямой, непосредственный, одинокий. Чего он хотел? Подружиться, влиться в коллектив, чтоб не скучать одному. Но ему поставили условие: веди себя как заяц. Нормальный волчара. А характер… Да кого угодно перекосит, когда один против стаи.
Рассказывает мультик и смотрит на меня так, будто видит и знает столько всего… Да рано мне сообщать. И я поведал о хрустальных черепах и закрытом способе обмена информацией. О мистическом языке… Его реакция удивила.
Он помрачнел, налил до краев стакан, и разом опорожнил. И всё окружающее переменилось. В остатках костра потух последний уголек, на прощание испустив голубую струйку дыма. Вода Румы из темно-синей стала коричневой, от реки пахнуло неприятным влажным ароматом. Ромашки в траве поблекли.
Я бросил взгляд через Руму, к темной зелени сопок. И не поверил глазам. Саша смотрит туда же: лицо напряглось, крупные губы сжаты, глаза как бойницы для пулеметов.
Сопок нет! Вместо них громадный скальный массив, над которым полыхает багровое зарево. В уши ударил глухой раскатистый, почти громовой звук. Как от удара колотушкой по громадному барабану. Один удар, другой…
Но ведь такого не может быть!
– Мне всегда интересно, куда идет караван…
Саша произнес загадочную фразу вполголоса, пытаясь рукой отыскать бутылку «Славинской» на пространстве пледа. Пришлось помочь ему. Как только я отвел глаза от миража, он пропал. И тучка оторвалась от солнечного края, оставив на крючке протуберанца серый клочок.
– И что ты думаешь? – спросил я, забирая у него бутылку.
– Когда-то мир делился на Эоны. Теперь на зоны. Ты знаешь, сколько их, зон?
Стараясь понять, что происходит в первый день отпуска, я занялся перечислением:
– Свободного режима, общего, строгого, усиленного, карцерного, карьерного…
– Но у нас народная демократия, – не дал продолжить Саша, – Народ может свободно мигрировать между зонами. Свободного режима, как назвал ее ты, самая обширная.
– Это где? – спросил я.
– Это там, где один грязный стакан на троих. А заедают из сковороды общей ложкой. И утираются рукавом.
А то я не знал! Разве ж сам не оттуда? Но его упоминание об Эонах! Неожиданно прозвучало, странно отозвалось… Как струна в груди натянулась и прозвенела.
В заводь с миражом мы больше не возвращались. Саша выбирал другие места. В доме отца дневал-ночевал я редко. Месяц получался необычный. Иногда мы сидели в квартире целый день, молча выкуривая по полторы пачки заграничных сигарет. Полина Диомидовна старалась не мешать.
День отъезда складывался традиционно. Застолье в доме отца, после чего он и мачеха садятся в Сашину машину. Она во что бы то ни стало желала присутствовать в аэропорту. Всякий раз. Мне это не нравилось, отец воспринимал ее желания как закон, Саше все равно. Она за несколько минут успевала так испортить настроение… То цеплялась к пассажирам, то к буфету, рвалась на летное поле… На сей раз я ухитрился сделать так, что у трапа мы оказались вдвоем.
И тут случилось невероятное. В горле сформировался тугой вязкий комок, сердце больно сжалось, выступили обильные слезы. Смотрю на Сашу и не вижу. Столь плотной и непроницаемой оказалась слезная завеса. Попытался преодолеть непонятное состояние, не удалось.
А ведь никто не видел моих слез лет где-то с четырнадцати! Никто не мог похвастать тем, что уловил на моем лице даже тень расстройства типа страха или печали. И неважно, что происходит внутри, снаружи я непоколебим. Что за напасть сегодня?
– Что это с тобой? – обеспокоенно спросил он, – Все будет нормально.
