Указания на разорения и разрушения в «Древностях» действительно есть. Присутствуют там и размышления о восстановлении руин и новом строительстве. Но эти созидательные моменты рассматриваются только в позитивном ключе. В предисловии звучит похвала Генриху IV, который не только умиротворил королевство, но и отстроил его заново, не дожидаясь завершения войн, то есть, еще сражаясь. Строительство без чрезмерного обременения подданных по Дюшену – истинное благо. Руины – следы войн, в то время как здания – плоды мира; Генрих IV «превратил их [провинции – Е.Т.], обретенными кирпичными, в мраморные»[618]. Любопытный момент – в этом контексте Дюшен особо выделяет замок Шамбор[619] (с.15), который «может вместить всех государей Европы», как пример здания, которое может затмить все остальные в мире – особенно если король восстановит его, как он это сделал с другими (Шамбор в XVII в. так и не был восстановлен полностью).
Именно в этой ранней работе вербализированы те идеи, которые будут определять логику развития исследований Дюшена на протяжении всей его жизни; она дает ключ к пониманию остальных его работ. Сам он декларирует ее как логическое продолжение вышедшей в том же году работы о древностях королей Франции[620].
Для Дюшена все разнообразие культурного наследия провинций, их городов и замков, их церквей, галликанских епископов, герцогов и графов, благородных семейств возвеличивают французское королевство так же, как и короли, и сам институт монархии. Природное и культурное разнообразие Франции в глазах Дюшена ценнее, чем заморские колонии – по его словам, у Франции есть собственные Индия и Перу, и она сама равна древним чудесам света[621]. В этом же контексте заявлена и цель продемонстрировать иностранцам и французам «красоты и редкости городов, управляемых ныне правосудием Франции»[622] – таким образом, работа Дюшена приобретала очевидный политически-декларативный подтекст. Дюшен представляет свою работу как «картину наследия св. Людовика, которого божественное правосудие чудесно сохранило для нашего… государя; картина… благородных и богатых провинций, которые наш король… завоевал силой меча»[623]. Описание прошлого и настоящего каждой части королевства, как материальной, так и нематериальной, по отдельности в сочетании дает многомерную – в пространстве и времени – картину совершенного единого целого, обладающего исторической преемственностью.
Мотив объединения прекрасного многообразия встречается в трактате неоднократно, и многое сказано прямым текстом. Особо Дюшен подчеркивает тезис о тесной связи, взаимозависимости и взаимопомощи французских провинций: «если одна из провинций в чем-то нуждается, остальные ее поддерживают… да и сама природа устроила так, что провинции нуждаются друг в друге»[624], причем парламенты хранят каждую из них[625].
Наконец, собственно парламенты являются воплощением правосудия, которое, по Дюшену, есть основа благоустройства, порядка и управления; а их реализация во Франции обладает особенной ценностью. При этом французские парламенты опираются на короля, и вся система уподоблена королевской лилии, в которой стебель – король, восемь ветвей – восемь парламентов, цветки, которые белеют со временем – сенаторы, которые служат публике (цветок раскрывается наружу)[626].
Дюшена как государственника прекрасно характеризует фраза, которой он завершает обращение к читателю в первом издании «Древностей»: «я никогда не желал ничего сильнее, после славы Господа, чем сражаться за бессмертие этой монархии»[627]. Таким образом, Дюшен понимает под Францией единую монархию, сложная структура которой нагляднее всего видна в системе парламентов и провинций. Под рукой французских монархов – обширные, прекрасные и плодородные земли, украшенные плодами человеческой деятельности – городами и замками, великолепными произведениями архитектуры и садового искусства. Этот сюжет представляется весьма важным, поскольку намечает вектор формирования именно территориальной составляющей рождающейся протонациональной идентичности французов. Францию Дюшена объединяет общая историческая судьба входящих в нее территорий, скрепленная лучшими в своем роде институтами, к которым, помимо системы управления, относится также французская церковь, а также великими деяниями знати, составляющей своеобразный нематериальный костяк французского королевства. Вся эта многомерная картина венчается фигурой французских монархов, лучших в обитаемом мире и в истории человечества. Так историко-географическое описание Франции, с первых строк представленное автором как умозрительный путеводитель[628], на самом деле оказывается эмоциональным манифестом величия и единства сложного целого, которое представляла собой французская монархия в первой половине XVII столетия.
