Но участники похода даже не подозревали, что и кораблекрушение, обернувшееся ремонтом, но отнюдь не потерей корабля (случись она, это действительно насторожило бы датчан), и вызванная этим истерика Ульва по всему были умело разыгранным спектаклем, в котором и серьезность поломки судна, и резкая реакция норвежского магната должны были добавить весомости выказываемым им намерениям. Сверриру об этой экспедиции и о том, что в ее главе стоял ненавидимый им Свен Торкельссон, который ранее поддержал одно из самых опасных для короля восстаний группировки, называемой «весенними шкурами», сообщили заранее. В выступлении «шкур» большую роль играл флот датчан. Поэтому неудивительно, что Сверрир с опаской относился к новому появлению у норвежских берегов их кораблей, ведь на борту одного из них был тот, кто являлся для него
Дополнительной страховкой от возможных агрессивных действий должен был стать численный паритет датских и норвежских войск. Дело в том, что, как только датчане подошли к берегам Норвегии, Ульв присоединился к ним на собственных кораблях, на борту которых, как и на судах «крестоносцев», располагалось в общей численности двести человек. Кроме того, на каждом из датских кораблей якобы с целью координации действий, как уже было показано, находились доверенные лоцманы. На самом деле эти штурманы должны были стать разведчиками и провокаторами. К этой роли самому Ульву, до этого приглядывавшему в области Ранрики за названным «братом» Сверрира Эйриком Конунговым Сыном, было не привыкать. Набор же войск, которые оказались под командованием Ульва, осуществлялся не без участия других наместников Сверрира, обязанных заниматься этим
То, что Сверрир не исключал столкновения с явившимся из заграницы датским войском и, возможно, даже желал этого, дабы поквитаться со Свеном Торкельссоном, доказывает стремление короля встретиться с крестоносцами и личное проведение им ночной разведки[158] для подсчета и оценки сил противника. Так, если у датчан действительно имелись начальные коварные планы напасть на Сверрира в Бергене и убить его, а не идти в Святую землю, то они были сорваны, и крестоносцы фактически оказались в заложниках у норвежского властителя и его верноподданных. Сам переход из Тёнсберга в Берген был подстроен Ульвом, который пугал датчан осенними штормами[159] и трудной навигацией в открытом море, что звучало столь же правдоподобно, как весьма убедительно в этом контексте выглядела оплошность лоцмана-норвежца при подстроенном им кораблекрушении. Кроме того, датчанам сложно было бы найти предлог, чтобы выступить против Сверрира в городе, прибытие в который спасало их от опасностей, каковые сулило неспокойное море. Любая агрессия с их стороны выглядела бы сущей неблагодарностью и позволяла людям норвежского короля, под которыми, безусловно, подразумеваются его дружинники, расправиться с ними.
В Бергене зачинщики из числа сторонников Сверрира подпоили крестоносцев, свалили на них вину за очередную устроенную иноземцами грандиозную попойку, подстроив так, что в возникшей поножовщине, в которой участвовал чуть ли не весь город, и в оскорблениях, нанесенных некой знатной горожанке, все обвиняли именно датчан. Для короля было важно, что бергенцы были готовы вырезать иностранцев всех до одного, если бы тому представился повод. Датчане поняли это и поспешили ретироваться, пока их не спровоцировали на новое побоище. Демонстративное примирение Сверрира (к этому приему в отношении оппонентов тот прибегал весьма охотно и часто) со Свеном, сопровождаемое велеречивым публичным обращением норвежского правителя к своему заклятому врагу, было только на руку королю, который уверенно играл в этом концерте первую скрипку. Конунг своим поведением в Бергене показал, что способен обеспечить и внутренний порядок, и спасти своих подданных от внешней агрессии.
