Эту аналогию можно продолжить. Карфагенское правительство вело довольно сложную финансовую политику, напоминающую финансовые операции современных государств. По мнению Теодора Моммзена, «государственное хозяйство достигло в Карфагене такой степени развития, что возникали планы государственных займов в современном смысле этого слова и в обращении были денежные знаки, соответствующие нынешним ассигнациям, вовсе не известные в других государствах древней Европы. Государственные доходы были громадны, и, при всей продажности и недобросовестности администрации, их с избытком хватало на текущие расходы… Можно сказать положительно, что если бы задачи государства сводились только к управлению финансами, то нигде и никогда они не были разрешены лучше, чем в Карфагене»[103].
Еще одним столпом карфагенской экономики стала масштабная работорговля. Ханаанская цивилизация в целом была больна тем, что приучилась извлекать большие прибыли из продажи и перепродажи на международном рынке «живого товара». Одних рабов карфагеняне получали в результате войн, других захватывали в ходе целенаправленных пиратских рейдов, а также выменивали их среди племен, живущих в африканских владениях Карфагена. Часть рабов отправлялась на флот гребцами, иная часть обслуживала нужды разного рода производств, прочие же отправлялись на работорговые рынки.
Историк Л. Ельницкий, в частности, сообщает: «Пиратствуя на морях и поддерживая интенсивные сношения с пунийцами, этруски должны были завозить в Италию заморских рабов, в частности африканских негров, экзотической внешностью импонировавших изнеженному и извращенному вкусу этрусских аристократов. И действительно, изображения негров нередки на этрусских вазах, например, на знаменитой церетанской гидрии с изображением Геракла у египетского царя Бусириса»[104].
Морской разбой принял у карфагенян вид масштабной, хорошо продуманной системы. По берегам Западного Средиземноморья выросла сеть их баз, использовавшихся в равной степени для торговых экспедиций и разбойничьих набегов. Их не волновал цвет кожи: брали как черный, так и белый «живой товар».
Исследователь пиратства Х. Нойкирхен замечает высокую степень сноровки, наработанной карфагенянами в этом грязном деле. По его словам, для поимки будущих рабов пунийцы «применяли весьма хитроумный способ. Разложив украшения и яркие ткани, они сначала выманивали на берег, а потом завлекали на корабли женщин и девушек. Заполучив на борт свою добычу, они снимались с якоря и выходили в открытое море, уничтожив предварительно или оттолкнув от берега туземные лодки»[105].
Естественно, с такой нравственной неразборчивостью карфагеняне должны были заработать самые скверные отзывы от соседних народов и заработали их в полной мере. Если эллины считали карфагенян властолюбцами и стяжателями, то римляне смотрели на пунийцев как на вероломных и безжалостных. «Мрачные, злобные, – писал Плутарх, – они покорны своим правителям, невыносимы для своих подданных, бесчестнейшие в страхе, дичайшие во гневе, они упорно отстаивают любые свои решения; грубые, они не восприимчивы к шуткам и тонкостям»[106].
Подобные мнения подогревались бесчеловечной религией карфагенян и, в неменьшей степени, их буйной развращенностью. Собственно, Карфаген в этом был в полной мере Ханааном. Пантеон божеств, которым поклонялись пунийцы, широко распространенные обряды и ритуалы их религии, жестокость и оргиастичность, присущая конфессиональному быту Карфагена, – все это уходит корнями в землю Ханаана.
Известнее прочих два карфагенских божества – Танит (Таннит или Тиннит) и Баал-Хаммон. Танит, покровительницу города, отождествляют с угаритской Анат и Астартой. Ей было посвящено древнее святилище неподалеку от карфагенской гавани. Культ Танит под именем «Целестис» сохранился даже в римское время, дожив до христианской эпохи, когда против его непотребств и «постыднейших игр» выступал Блаженный Августин. Сердцевину этого оргиастического праздника составляли представления мимов, которые вгоняли в краску стыдливых матрон. По сути этот оргиастический культ был продолжением древних ханаанских мистерий с их развратом и бесослужением.
Как и на Ближнем Востоке, в Карфагене существовала храмовая проституция. Она получила статус общественной нормы. По словам Ю. Циркина, «священная проституция» имела вид своего рода «жертвы», иначе говоря, «женщины жертвовали богине любви свое тело. Такие женщины выступали как бы в роли жриц в обряде “священного брака”… Священными проститутками богини любви (Астарты, или Тиннит) были женщины, которые отделились от семьи»[107].
Баал (или Ваал) также был перенесен карфагенянами с Ближнего Востока. Тот же Блаженный Августин воспринимал его как демона, которого североафриканские язычники противопоставляли Христу. Пунийцы почитали Баала (Ваала) одновременно как небесного владыку и как царя загробного мира, видя в нем источник плодородия земли.
