Покорив ту или иную область, карфагеняне вели себя по отношению к подчиненным народам с большой жестокостью и высокомерием. Они возлагали на побежденных тяжкое налоговое бремя и взимали, кроме того, «дань кровью», принуждая их выставлять свои войска для ведения войн, необходимых лишь метрополии. Ливийцы, сарды, испанцы не раз восставали против Карфагенской державы.
Любопытно мнение Т. Моммзена, считавшего, что бремя римской власти было легче карфагенского ига. Он полагал, что Рим открывал, пусть и не сразу, выходцам из числа покоренных общин «доступ к правам гражданства, предоставлял им выгоды от приобретенных успехов, не облагал их постоянными поборами. Карфаген же во всем этом держался прямо противоположной политики, и в то время, как каждая из союзных с Римом общин рисковала только потерять, если бы пало правительство, которое так заботилось о ее интересах, в карфагенском государственном союзе положение каждой общины могло только улучшиться с падением Карфагена»[110].
Карфагенское государство по сути своей – антиимперия. Это был апофеоз ханаанской цивилизации. Никогда ни до, ни после в истории лицо Ханаана не было явлено миру настолько ясно. И лицо это было уродливо. Весь смысл существования Карфагена состоял в том, чтобы обслуживать интересы олигархов – несколько десятков семей пунийских купцов и богатых землевладельцев. Эти олигархи стремились только к богатству – оно было их богом, а бизнес был их религией. Ради этого они приносили человеческие жертвы (включая собственных детей) и закабаляли новые земли и народы с помощью наемников. Ничего не было свято для них. Все продавалось и покупалось. Сам Карфаген был для них корпорацией, где олигархи были акционерами, а остальное население их рабами и слугами.
Политика этого хищного государства было основана на экономической выгоде олигархата. Виднейшие пунийские военачальники Гамилькар Барка и его сын, знаменитый Ганнибал, вели войны и расширяли Карфагенскую державу для того только, чтобы сделать из известной им ойкумены громадный источник дохода для олигархии.
И на пути этой жестокой и алчной корпорации встал Рим, наследник имперской миссии.
В III веке до Р.Х. борьба двух мощнейших геополитических сил в Средиземноморье, Рима и Карфагена, стала неизбежной. Рим, находясь лишь в самом начале имперского пути, еще не осознавал своей великой миссии, его вели и готовили к ней свыше. Карфаген же, дитя Ханаана, вполне осознавал, для чего ему нужно господство, для начала – над Западным Средиземноморьем. Смысл борьбы Ханаана за власть над известными народами диаметрально противоположен высшей миссии имперского строительства, а именно распространению веры в Единого Бога. Цель Ханаана – абсолютное подчинение новых территорий своей экономической власти. Жители этих земель не нужны ему как граждане, они нужны, в лучшем для них случае, как потребители ханаанских товаров, а в худшем – как рабы. Карфаген вырастил своего рода антиимперию, стремящуюся вместить в себя весь известный мир, а потом перестроить его на принципах, прямо противоположных имперским.
Сокрушение Империи или хотя бы зародыша имперского государства, каким являлся Рим в III столетии до Р.Х., освободило бы плутократическую державу от геополитического сдерживания.
Состояние двух великих противников к моменту начала войн и принципиальные различия в их общественном устройстве метко охарактеризовал Теодор Моммзен: «В Риме большинство населения было собственниками и потому было консервативно, а в Карфагене масса населения ничего не имела и потому легко поддавалась и золоту аристократов, и обещаниям демагогов. Государственное устройство обоих государств по существу было аристократическое, но римский сенат принимал в себя все лучшие силы и таланты народа, полагался на нацию и не опасался выдающихся людей, которые, в свою очередь, действовали всегда в полном согласии с сенатом, поэтому Рим никогда не делал боязливых уступок в несчастные моменты, в Карфагене же наиболее способным государственным деятелям приходилось быть почти в открытой борьбе со столичным правительством, и это правительство никогда не решалось на последние усилия, которые могли дать огромные выгоды, но в то же время неизбежно усиливали влияние отдельных лиц»[111].
Современный публицист С. Казиник выразился намного резче и эмоциональнее классического историка: «Цивилизованный мир времен Пунических войн был двухполярным: Рим, с кодифицированной системой права, с аграрной экономикой, где каждый воин был одновременно землепашцем или ремесленником, и Карфаген, цивилизация торговцев, где деньги и статус преобладали над правом, где армия состояла исключительно из наемников, где высшей ценностью был не триумф и доблесть, а богатство… Получается, что по разным берегам Средиземноморья существовали две настолько различные цивилизации, что противостояния просто не могло не быть»[112].
