Завоевав Испанию, Гамилькар вместо культа карфагенской богини Тинит установил там культ главного тирского божества – Мелькарта. Если поклонение Тинит выражалось в оргиях и проституции, то жертва Мелькарту приносилась живыми людьми, взрослыми и детьми. Вокруг храма Мелькарта в испанском Гадесе (ныне Кадис) сложилась особая замкнутая жреческая корпорация, члены которой отличались от окружающих внешним видом и давали обет безбрачия. Предки Баркидов прибыли в Северную Африку вместе с основательницей будущего Карфагена Элиссой и были ее родственниками, а значит также состояли в родстве с жречеством Мелькарта. Характерно, что Гамилькар, имея царские амбиции, велел чеканить на монетах в образе Мелькарта самого себя.
Гамилькар потребовал от своих сыновей принести знаменитую клятву в ненависти римлянам на внутренностях человеческих жертв, что очевидно из рассказа об этом эпизоде у историка Поли-бия, передающего рассказ самого Ганнибала: «Ему было девять лет, и когда отец приносил жертву Зевсу [т. е. Мелькарту.
Впрочем, ханаанский закон повелевал, чтобы Гамилькар Барка принес в жертву самого Ганнибала как первенца. Возможно, взятая с него клятва на жертве была своего рода выкупом его жизни ценой жизней десятков тысяч человек, которых он погубит в своих бесчисленных войнах. Сам Ганнибал, как рассказывает римский поэт Силий Италик, также уклонился от принесения в жертву богам Ханаана своего первенца, пообещав Мелькарту роскошные жертвы после победы над Римом. Жрецы Мелькарта умножали число загубленных человеческих душ с той же страстью, с какой их оппоненты олигархи умножали денежные капиталы.
Капиталисты приносили жертвы золотому тельцу ради прибыли, а войны они финансировали только тогда, когда в них был коммерческий смысл. Поэтому Ганнон Великий II, представитель богатейшей семьи Карфагена, последовательно противился всем начинаниям Баркидов. Тит Ливий пишет, что, когда Ганнибала еще юношей вызвал в Испанию командовавший там его шурин Гасдрубал Красивый, Ганнон заявил в карфагенском сенате: «Гасдрубал, который некогда сам предоставил отцу Ганнибала наслаждаться цветом его нежного возраста, считает себя вправе требовать той же услуги от его сына. Но нам нисколько не подобает посылать нашу молодежь, чтобы она под видом приготовления к военному делу служила похоти военачальников»[117].
Эта речь, с одной стороны, еще раз наглядно демонстрирует повсеместное распространение содомии среди ханаанейцев, а с другой – обнаруживает очевидный страх Ганнона перед любым усилением своих политических оппонентов. Когда же молодой Ганнибал, осадив союзный римлянам испанский город Сагунт, спровоцировал войну с Римом, Ганнон потребовал немедленного мира и выдачи самого полководца на расправу: «Я заранее предостерегал вас не посылать к войску отродья Гамилькара… Но вы отправили к войскам юношу, пылающего страстным желанием завладеть царской властью и видящего только одно средство к тому – разжигать одну войну за другой… к Карфагену придвигает Ганнибал теперь свои осадные навесы и башни, стены Карфагена разбивает таранами; развалины Сагунта – да будут лживы мои прорицания! – обрушатся на нас… Итак, спросят меня, нам следует выдать Ганнибала? По моему мнению, его не только следует выдать как очистительную жертву за нарушение договора, но даже если бы никто не требовал, и тогда его следовало бы увезти куда-нибудь за крайние пределы земель и морей… где бы он не имел никакой возможности тревожить наш мирный город»[118].
Олигархи во главе с Ганноном противодействовали Ганнибалу все то время, пока он воевал в Италии; они пытались заключить мир с противником сразу же после победы Ганнибала при Каннах, а когда поражение от римлян стало очевидным, то во время переговоров всячески упирали на то, что никогда не хотели войны. Карфагенских ростовщиков и в самом деле не очень интересовали завоевания и строительство державы, в которой царями были бы Баркиды. Они не хотели приносить в жертву первенцев, предпочитая покупать подменных младенцев на рынке. Они были согласны смириться с господством Рима, лишь бы им не запрещали торговать. Ростовщики были уверены, что сила их золота скорее подорвет могущество Рима, чем сила ганнибалова меча.
Вскрывшийся в судьбах Карфагена архетип борьбы двух партий Ханаана, «правой» ростовщической и «левой» жреческой, будет постоянно воспроизводиться в истории и особенно ярко проявится в XX веке – веке победившего Ханаана.
