План был элементарен: вначале он обсуждает с лейтенантами перечень возможных укрытий Неизвестного, места дислокации нарушителей, а потом – резко в бессонный поход. И его железная хватка давала плоды. Уже на третьи сутки он во главе отряда поймал перебежчиков. После недолгой пытки ножом в колена, те признались в заговоре. Прокурор узнал, что Неизвестный хочет построить лодки. Но к чему ему флот? Зачем бежать с завоеванной территории… разве только… Она и не была его целью. К счастью беглецов, торговец ускользнул, иначе бы плану Неизвестного сулил крах. Но та «Жатва», которую устроил Александр, произвела на всех огромнейшее впечатление. «Я знаю, народ венчает меня палачом, – говорил Александр, размахивая палашом, но разве я не пастырь их? Когда звонит колокол, он возвещает о тебе», – прокурор ткнул в сердце ближайшему ребенку, – обо мне, – продолжал он, когда за девочку вступился мужчина. Палец Александра обратился к окружающим: «Каждом из нас. И борьба с эпидемией и есть этот колокол, а я – его неподдельный служитель! Страшно, правда страшно. Я веду людей к грому, чтобы они воочию оскорбились трусливостью и эгоизмом своим. Чтобы, вновь обращая взгляд на входные ворота позади, ощущали стены, что грели их и оберегали. Укрепления, которые они ныне оставили. Я корю падших грешников за отступничество и измену. В ледяном пламени Бездны гореть им. Я – воля миропорядка и звезда, венчающая купола… Его! Божественное отражение на погрязшей в лености и малодушии земле. И потому громче звон! Гремите колокола! И пусть содрогнется душа каждого неверного, чье сердце испито плачущими пороками. Что и не сердце вовсе, а сосуд для них и вместилище. Потому братья, да воспалим огни выше небес, чтобы сами небеса потеснились и притихли в час… страшный час суда и исхода». – речь прокурора как бы застыла, пробивая беззащитные лбы жителей. Он глубоко дышал, глаза яростно блестели. «Разведите огни, ибо сегодня полнолуние сменится алым рассветом!»
После внушительной речи, Александр казнил часть заговорщиков. Других приговорили к исправительным работам в рудниках. После нескольких «отборов» и «чисток», он вернулся к будничным обязанностям. Одной из них было прочесывание пограничных застав. Когда они подъехали, прокурор соскочил с повозки, направляясь к форпосту. «Комендант восточного дозора доложите, кто в мое отсутствие не участвовал в дежурстве или патрулировании?» – прокричал Александр, но никто не вышел навстречу. Увидев лишь «ленивые потуги» солдат по уборке конюшен, его обуял гнев:
– Воспитательная работа?! Он с крюка схватил смятый кожаный хлыст, – ко мне! Живо, окаянные! Постройся! Объяснись! Ты! Отвечай!
Александр спокойно заслушал причину наказания первого. Казалось, он все понимает, но вот, солдат закончил, уверенный в том, что получил сполна. Но прокурор был иного мнения.
– Разгуливал и тискал девок? Пока твои товарищи по службе истребляли сорняк? И тут случилось невообразимое: он завел руку за спину и резким движением застрелил… Из револьвера. «В отходы! Чтобы никогда не позорить честь офицерского мундира. Ни в мою смену!»
«Далее перебежчик в клетке… – кажется, у Александра случилась амнезия, – нет, семья перебежчиков». Отец грудью защищал жену, а та прятала под юбкой дитя. «Сколько лет от роду?! Отвечать!» Звуки хлыста, он пригнулся, чтобы расслышать слетавшие с губ слова. «Понятно! А затем застрелил ребенка. – теперь и причины вам жить здесь нет». Мужчина впился руками в решетку, губы побелели от давления зубы треснули и посыпались, «Да я тебя голыми руками, правительственная падаль…». «В карцер! через сутки на прием. Не исправится – расстрелять. Следующий гарнизон! Мы отчистим мир от свободолюбивой моли, которая портит облик почтенного гражданина».
Его методы пугали, и люди сами бежали навстречу своей погибели, не ведая, что откровенностью и мольбами о прощении Александр лишь подпитывал некогда испепеленную душу. А они – виновные и невинные, праведники и грешники, святые и шелудивые, – все, все пошли на уголь. Топку обледенелого сердца, нуждающегося в вечной встряске. И в этом смысле, остров Скал открывал свое второе обличье. Александр являлся его живым воплощением, а порядок, который он стремился установить – соответствовал перенесенным страданиям детства и юности.