Он узнал, что Хмелева назначили руководителем отдела химразработки в кафедральной лаборатории, поскольку рождавшиеся на Скалах дети страдали ломотой в суставах, физическими недугами из разряда вялости, узкотелости, а он на тот момент был единственным городским химиком и медиком по совместительству. Одна из его дочерей заразилась чахоткой, ее стерилизовали. Хмелев довершил эксперимент… «удачно». «Я видел, как прозрачная капсула унесла мою дочь глубоко в океан, а затем… рассеяла плоть и кровь на молекулы. Чистый образец данных, незапятнанный посторонними штампами вируса. Она… дочурка моя, сгинула… Орден вручили – спасшей тысячи жизней… Не скупятся на посмертные значочки! Давай обойдем палаты», – Хмелев с усилием набросил на плечи халат, и, влачимый Неизвестным, прошелся по сектору. «Здесь мы принимаем роды, – он указал на красную накидку, шагнул вперед, вызывая визг голой женщины, – а здесь, – он повернулся к помещению, заваленному цистернами, – смерть.
– Ты что-то недоговариваешь… – сказал Неизвестный, следуя интуиции. Но Хмелев провалился в беспамятство, повторяя женское имя (он что, молится?), и Неизвестный поволок его обратно на заплеванный матрац. Убедившись, что тот жив, он взялся за осмотр полевого госпиталя. Наспех сколоченные койки из обшивки потопленных рыбацких лодок, полная антисанитария, часть «секторов» завешена брезентом, в лестницах не хватает шпал. Где-то беспорядочно бегали санитары. Неизвестный пробовал спрашивать, но его игнорировали. Поднявшись выше, он нашел кабинет Хмелева. Древний стол, застеленный ковровым покрытием. Приволокли из библиотеки – догадался Неизвестный. На стене зеленоватая доска, увешенная знаками отличия. «Так он – солдат?». Ниже, с краю столешницы: четыре документа, прибитые гвоздем. Первый – счет. Он потянул продолговатую бумагу – долги за электричество и воду, расписка – обещание какой-то (смазано) награды. А под всеми этими печатями и штампами, серая карточка с делом внутри. Ее то и прибили гвоздём. «Подписка о невыезде?» – Неизвестный дочитал до конца, хрустя костяшками пальцев. «Ах вот о чем, собака умолчал! Скалы спас, а других – продал!». Сплавил антидот и активное вещество взамен сорока пропусков в Сонтейв. «В бездну!» – Неизвестный глянул на окна, и те испуганно затрещали. Пол перекосило. Сам фундамент стал неустойчив. «И с ними меня связывает судьба…» – точно озарение пришло к нему. Кто бы ни оказался, виновен или невиновен – не важно. Жить – значит выбирать, и Хмелев избрал то, что разглядел в непонятной конуре, именуемой жребием. Или то – предназначение? «Сорок мест на корабле – похоже, дети… Взамен на остров проклятых?». Он представил братские могилы, реки, забитые телами, и горы иссушенных трупов, о которых поведал Хмелев. Неизвестный мял, выправлял войлочную бумагу, вшитую в карточку, не находя себе места. На секунду ему захотелось разнести все приюты на Скалах в щепки и потопить отплывающие паромы, чтобы остановить грядущее безумие. Наконец, углом зрения он зацепился за зеркало, увидел свое отражение и… стабилизировался. Оно вернуло реальный мир и сравняло его с тем грузом, что ему предстояло нести за полковника. Как ни странно, благодаря метке он мог одновременно быть бодрствующим сознанием, и, находится в мире, далеком от тела. «Или размяк или сдурел». Зато его всегда тошнило от роли палача. Ну а – Хмелев… Если совесть его и оступилась, то не в этот раз. В понимание бывшего полковника идеально вписывался мир, поделенный на друзей, врагов и еще раз «врагов». Он и поражение принимает с почетом, точно набожный перед молебном. В сих раздумьях Неизвестный прошарил госпиталь, пока не наткнулся на палату, забаррикадированную койками. Он откинул вентиляционную решетку и заглянул в помещение. Внутри, на прогнившем матрасе, лежал умирающий врач. Он по-медицински оценивал свое состояние: «давление выше нормы, язвы червоточат, узловатые пальцы… Выраженная пигментация кожи, кишки воротит, колющая боль в подреберье», – заметив постороннего, врач хрипло произнес: «воды…». Неизвестный откупорил флягу, отрезал лоскут со штанины, смочил повязку. Затем, нашел пустой стакан, наполнил и протянул сквозь решетку. Когда он выпил и наложил компресс, Неизвестный вернулся к Хмелеву. Усевшись напротив, сказал:
– Вы совершаете тягчайшее преступление.
– Не указывай покойнику. Я исполнил необходимое и не жалею.
Неизвестный замолк. Ему нечего было предъявить ученому.
– Зачем вы согласились на военную службу?
– В полевом госпитале меня освободили от повинностей. Я мог чаще проведывать семью и больных детей. Если приходилось воевать – воевал, убивать – убивал, лечить – лечил. Пришлые навязывали нам свои порядки, хотя их никто не звал.
– И чем все это закончилось?
– Прах к праху… Я поплатился за ошибки, и только. У меня нет времени объяснять.
Внезапно повязка сползла с плеча Хмелева, обнажая черную метку, покрытую мазью.
– Этого здесь не было! – вскричал Неизвестный, шарахаясь от полковника, – Врача!
Вбежала ошарашенная медсестра. Она мигом сообразила в чем дело.