– Она была отличным художником – сказал он сквозь улыбку, – Через пару часов она каким-то чудом пришла в чувство! Оказалось, у нее была врожденная сила клейма, как у защитников… и начала рисовать. Да, она любовалась собой, но при все при этом, была самим очарованием. Светлые волосы, мягкие веснушки, маленький ровный носик, овальное лицо, ветвистые кудри, и запал в фиолетовых больших глазах. Я мог наблюдать за ней вечность. Грубость мира не могла осквернить ее изящество и утонченные черты. И, даже в этом гадком уголке вселенной она была олицетворением поэзии. Я сильно желал увидеть рисунок, но она не позволяла, пока не закончила до конца, и он не высох. На небольшом холсте исполнился ее автопортрет, а на том, что больше… Тот, что ты видел позади – В том проклятом зале, Неизвестный… Был я. «Поразительно, ты прекрасна» – обычные слова, которые говорит юноша девушке, заставили ее смутиться. Впервые жизни мы открыто признали любовь. Затем вместе легли на пол, закутавшись одеялами, и заснули. На следующее утро холодный ботинок, обитый шипами, приложился к моему лицу, разрывая кожу. Я навеки заполнил эти полированные подошвы, пропитанные маслом. Они разъединили нас. После… ее отвели в камеру пыток, и больше она оттуда не вышла». Метка буквально погружала Неизвестного в контекст его души.
Александр скулил словно пес. Кидался на обитую подковами дверь и скребся, сдирая себе ногти. Ее крик! «Назови имя! – требовал незнакомый голос. Она назвала его имя… И…» Часы беспорядочно тикали, и он плакал, навзрыд взывал к Богам. Но они не вняли его молитвам. Никто не слышал его воплей. Казалось вся его жизнь застыла в моменте бессилия и отчаяния. «Нет! Нет, нет, нет!» – то был крик заблудившегося, обезумевшего человека. «А ты, – Александр в ярости приподнялся, – отнял последнее, что у меня осталось: воспоминания… о ней. Последний самопортрет. Смысл всей моей жизни. Она не дала мне погибнуть, спасла мою душу от бездны, а ты… бесовское отродье. Какое ты имеешь право решать?!». «Ты ведь забирал жизнь» – спокойно ответил Неизвестный, и что-то мертвое, постороннее живому миру, бродило в его взгляде. Безликое и устрашающее. «Странник…» – испуганно прошептал Александр. Метка Неизвестного волнообразно сияла. «Боги первыми же распинали судей, когда узнавали о земных грехах!». «Твой голос… в нем нет сожаления. Одна из моих способностей – воспринимать яркие эмоции других, но, когда я заглядываю к тебе в душу, то вместо чувств вижу застекленевший лед». Александр припадочно рассмеялся: «Клейма извращают людей. И все вы видите лишь собственное отражение!» – выкрикнул он, придавливая сильнее рваную рану на боку, чтобы остановить утекающую рекой жизнь. «Как бы не так» – вздохнул Неизвестный. «Да не нужно мне проклятое доверие! Подавись им, чокнутый освободитель! Вы все сошли с ума! Мир перевернулся, мир наизнанку. И преступники в одеяниях судей».
«Возможно ты не заслужил прощения?» – пробормотал себе под нос Неизвестный. Он развернулся и ушел. Он не увидел того, как после Сэвелл пытал Александра, как добивался признания собственной никчемности, как повторял, что «боли самой по себе – недостаточно, чтобы усвоить наказание».
Сползая на пол, прокурор увидел, как из плаща Неизвестного выпала скомканная бумажка. Он подполз к ней на коленях и аккуратно развернул. На него смотрели фиолетовые глаза Сирены. «Мои фиалковые глазки…» – это все, что он имел, что носил под сердцем и вместо сердца. Он разорвал изображение, и, прижав к груди запел ее колыбельную. Несчастное создание вернуло смысл своего существования. И в своем неизбывном страдании, кто определит: был ли он прав или виноват? И когда? Александр слишком долго находился один в окружении чудовищ. Боролся, противостоял им. Они его сломили, пронзив и пропитав своей кровью душу. «Мне… не хватило сил… справиться – прошептал Александр, – Сирена… Чужак открыл мне глаза на зверства, кои я натворил после твоей смерти. Обуянный гневом, я так и не смог организовать похороны нашей общей души. Ты – была моей частичкой, что держала на плаву человека».
Когда токсин рассосался, в зал нагрянули солдаты во главе с Хэльтом. Две трети помещения представляли пепелище. Александр лежал в луже крови. С простреленным виском. В уголках поблекших глаз досыхали мокрые пятна.
Хэльт объявил смену караула и, когда стражники ушли, бросился на колени, оплакивая любимого.
– Предлагаю навестить дворцовый погреб, – проговорил один из солдат, – ключи у тебя?
– Что ж, мы проиграли – можно и напиться, – поддержал тему Верон.
– Тише ты, дождемся указа из столицы. А пока – оповести пограничников – пусть вывешивают белый флаг.