— Пусти его Анито.
Он закрепил рычаг и снял цепочку с двери, дав ей открыться полностью.
— Проходите офицер, что случилось?
— Мы нашли у причала лодку.
— Лодку? — спросил Анито.
— Лодку? — переспросил верховный канцлер. — Вокруг острова плавает десяток затонувших барж, сотни шлюпок и рыболовных сетей, а вы нашли лодку!
Отличный повод вломиться, можно сказать, по — среди ночи — навел пальцем верховный канцлер в сторону окна, за которым стояла темень, — и пустить в известность канцлера, который ничего не смыслит в кораблестроении — он повернул к стражнику ладони, демонстрируя гладкую кожу. — Извольте, я не плотник, не бортник, и не работаю в верфи, вы немного ошиблись.
Офицер оскорбленно застыл.
Видимо, не привык получать такой отпор. «Оно и видно» — понял верховный канцлер. Совсем обнаглели, от народа в отношении стражников к нему канцлер читал тысячи жалоб. Тысячи только за месяц!
То они ограбят повозку, а затем все спишут на взбунтовавшихся рабов, которые сидят в клетках. То устроят разгром в очередной таверне в состоянии опьянения. Один раз канцлер спросил: «Скажите мне милые мои, как — же по-вашему сбежали рабы в ЭТОТ РАЗ?» — сделав акцент на слове ЭТОТ, спросил канцлер. На что получил невнятный ответ. После чего добавил: «Вы думаете я так стар и туп, будто поверю, что металлическую цепь и железные путы можно разгрызть зубами? Нет, я, конечно, понимаю немного законы физики, и согласен: при холоде метал становится более хрупким. Но вы хоть раз пробовали его хотя бы лизнуть, скажем зимой?»
После этих слов стража перестала жаловаться ему в ответ на жалобы людей. А как приходилось рабам канцлер и понятия не имел. Изредка читал в местной бумажонке, названной газетой, что сбежал тот или иной «номер».
Он родился на переломном моменте этого мира, когда бушевала революция, и его научили, что порядок, даже жестокий, лучше царившего сейчас на окраинах хаоса.
— Извините — прервал воспоминания канцлера офицер. — Я замерз, не могли бы вы предоставить мне плед? — умоляюще поглядел на него стражник, и сердце канцлера дрогнуло. Он махнул Анито рукой, тот провел его к камину и запалил огонь, дав солдату в руки чашку горячего чая и найденное в подвале одеяло. Мундир подвесили сушиться на перекладину над камином. Стражник незамедлительно засопел, подергивая пальцами обжигающую посудину, пока не прихватил ее через простынь.
— Как там на фронте? Без перемен?
— Граница чиста. От передовой до передовой имперский марш.
— Так чего же тебя сюда заслали? На отшиб?
— Жена не переносит жару.
— Повезло с супругой. Не запилит до смерти, живя в этой дыре.
— А вы? Как опустились до Цепей?
— Перевод по службе, временный. Потом — Темплстер — ответил Анито, обслуживая камин. Канцлер приоткрыл занавеску:
— Еще один страждущий. Выслушаем его? — предложил верховный канцлер. Пускай зайдет. Не хватало бутылок с живым огнем.
«Впустите!» — орал прохожий, метивший камнем в створки бронированного стекла на трехслойном окне. В радиусе полукилометра башня-маяк была оцеплена «колючим» забором и мостом. По идее, башенная стража должна была помешать ему проскользнуть к маяку, пресекая всякие поползновения.
— Не утруждайтесь, офицер — проговорил канцлер, но тот только и рад стараться. «Небось за расположение и письмишко».
Двери открылись, но прохожий войти отказался, остановившись перед опущенным мостом.
— Опять ты? — переспросил канцлер сам себя. — Полагаю, вы знакомы с уставом… — обратился он к офицеру.
— Вы не готовы понять! — прокричал человек. — Вся разница между мной и тобой в том…
— Закрыть ему рот? — спросил офицер стражи выжидающе. — Я имею полномочия на арест.
— Пускай говорят людские голоса — церемониально сказал канцлер, давя на брови и пытаясь унять боль.
— Вы лжете и открыто воруете, обдирая нищих до последней нитки, но у вас печать и символ империи, вас величают Верховным Канцлером, а я простой оборванец, поэтому меня именуют преступником.
— Что с ним делать?
— С кем? — уже забыв о влажном противном запахе спросил канцлер.
— С ним.
— Пускай идет.
— Вы уже боитесь, дрожите в своих тряпичных коленях! — кричал человек, пока его схватив под руки не выволокли за пределы ограждения.
«И где вы были ранее?» — пробурчал верховный канцлер и вернулся назад к себе в кабинет. Закрывшись на засов, он запалил фитиль ароматных свеч и разлегся в мягком кресле.
Врачи говорили ему, что нельзя пользоваться таким креслом, что дух его слаб, но канцлер и жил на одном только духе. Только дух и протискивал кровь в вены, и гнал ее по старым костям, еще не столь старого тела.
Он повернул взгляд на стол с папками, в которых хранились имена участников процессов.
Покрытый желтым сукном, и сейчас пустой — второй судья как всегда опаздывает. Наверняка загулял.
Посмотрел на портрет отца — известного адвоката, гордо стоявшего в черном фраке высоко подняв лысину и держа в левой руке бокал, а в правой сложенный плащ с лиловой нашивкой в форме фамильного герба — «закон и есть сила» — гласил знак в виде скрещенного молота с пером.
