В том, что касается департамента Буше дю Рон, я могу Вас заверить, что если противозаконные выступления и возможны, то только со стороны сторонников демагогической партии (социалистов. —
И если социалисты в 1849 году не собирались поднимать восстание, как это утверждал префект Лиона, то только из-за недостатка сил и средств{160}. Собственно говоря, сам термин «социалисты» требует уточнений. Под ними в официальной переписке понимали революционеров-анархистов, ставивших своей целью уничтожение государства. Трудно сейчас точно определить настоящий масштаб их приготовлений и назвать имена лидеров, поскольку в большинстве случаев анархисты хорошо конспирировались и очень часто их влияние на местах осуществлялось анонимно. Приблизительно такая же ситуация была в Париже во время июньского восстания 1848 года, когда восставшие действовали без вождей под лозунгами социальной революции. Многие спасшиеся от расправы летом 1848 года бежали за границу, а впоследствии через швейцарскую границу стали просачиваться во Францию. Так, в 1850 году из префектуры Роны, пограничного со Швейцарией департамента, приходит угрожающее предостережение правительству, что мешкать нельзя, а надо энергично действовать{161}.
И хотя отношения Луи-Наполеона с промонархическим Законодательным собранием оставались крайне напряженными, победа на частичных выборах в марте 1850 года трех социалистов продлила их сосуществование. Избрание в депутаты людей, активно участвовавших в июньском восстании 1848 года, повергло в панику правых и привело к свертыванию дел на бирже, что вызвало отток капиталов из страны. Испуганная буржуазия рассматривала избрание социалистов в Париже не иначе как реванш за июнь 1848 года, и правящий класс был почти убежден, что на выборах 1852 года победят «ненавистные красные».
Но больше всего всех взволновало известие, что парижский гарнизон — опора власти и порядка — также голосовал за демократов-социалистов. Некий Вилэн из Брюсселя в письме к Луи-Наполеону от 16 марта 1850 года изложил свое видение проблемы, а заодно и проанализировал политическую обстановку в стране. «Избирательная урна заговорила, — писал он, — Париж голосовал за социалистов. Самое печальное в состоявшихся выборах, что это был выбор армии, естественного стража общества. Этот факт заставляет задуматься. Армия, как никогда уставшая, должна была стрелять в своих сограждан, но введенная в заблуждение ложными доктринами, стала безразличной и даже оказалась на стороне красных. Нужно предупредить развитие событий по этому сценарию. Призвать ее к порядку и верности. Нужно положить конец угрозе гражданской войны, нужно' сделать ее невозможной», — обращался он к принцу.
Справедливости ради надо отметить, что, как это обычно бывает во времена революций и социальных волнений, армию сделали козлом отпущения. Ее то удаляли, то вводили в Париж, меняли руководство, заставляли выполнять грязную работу по установлению «конституционного порядка», использовали во внутриполитических интригах. Армия от этого устала, и в ней зародилось серьезное недовольство Республикой, которое время от времени прорывалось наружу. Так случилось и в этот раз. Собственно говоря, Республикой во Франции были недовольны многие. Ее даже называли «несчастием для народа». Главный редактор английского журнала «Магазин» г. Чемберс как-то заметил, что «свободу нельзя навязать народу против его воли». Провозглашенные революцией «свобода, равенство и братство» на деле оказались неосуществимы. Вместо свободы французы получили переполненные тюрьмы, вместо равенства и братства страна оказалась на грани социальной революции.
