Подобные тревожные сигналы были не единичны: осенью 1851 года военный трибунал в Лионе осудил членов другой подпольной революционной организации — «Молодой Горы». На судебном процессе власти с ужасом узнали о существовании обширной, разветвленной заговорщической организации, готовившейся поднять восстание в 15 юго-восточных департаментах Франции{194}. Из многочисленных полицейских сводок и посланий из префектур можно заключить, что социалисты в 1851 году были как никогда сильны, имели разветвленную заговорщическую сеть и были решительно настроены идти до конца. Так что же помешало им в осуществлении своих планов по переустройству общества уже в 1851 году? Ожидание перевыборов 1852 года.
В своей, ставшей классической, характеристике внутриполитической ситуации в стране накануне переворота Маркс, в частности, писал: «Представим себе теперь среди этой торговой паники французского буржуа с его помешанным на коммерции мозгом, который все время терзают, теребят, оглушают слухи о государственных переворотах и восстановлении всеобщего избирательного права, борьба между парламентом и исполнительной властью, распри фрондирующих друг против друга орлеанистов и легитимистов, коммунистические заговоры в Южной Франции, мнимые жакерии в департаментах Ньевра и Шера, рекламы различных кандидатов в президенты, широковещательные лозунги газет, угрозы республиканцев защищать конституцию и всеобщее избирательное право с оружием в руках, апостольские послания эмигрировавших героев in partibus, предвещающие светопреставление ко второму воскресенью мая 1852 г., — и тогда мы поймем, почему буржуазия, задыхаясь среди этого неописуемого оглушительного хаоса из слияния, пересмотра, продления конституции, конспирации, коалиции, эмиграции, узурпации и революции, обезумев, кричит своей парламентарной республике: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!»{195}.
В 1849–1850 годах были очень популярны дешевые, в смысле цены, брошюры, в которых разоблачались социализм и коммунизм: первый как простое воровство, только в невиданных масштабах, а второй как всеобщее обобществление, что неизбежно вернет человечество в состояние первобытного общества. В некоторых случаях пропаганда буржуазного порядка и критика республиканского правления достигали такого накала, что сам собой напрашивался вывод об установлении военной диктатуры в стране. Из публицистических работ изучаемого периода нужно особенно выделить работу бывшего префекта А. Ромье, ставшую предвестницей переворота и наделавшую много шуму в обществе своими разоблачениями социалистов. Брошюра называлась «Красный призрак», название само за себя говорящее, и содержала открытую проповедь военной диктатуры. Автор всячески расписывал «ужасы», которые ожидали собственническую Францию 2 мая 1852 года в день президентских выборов. Тон произведению задавало апокалиптическое утверждение: «Нас ожидает уже не гражданская война, а жакерия!.. Везде уже дан пароль, нет ни одного дерева, ни одного куста, за которым не скрывался бы враг, приготовившийся к великой социальной битве. Первый же удар набата будет повторен огромным эхом…» {196} В чем же причины, на взгляд автора, этой социальной ненависти, которая прорывается то там, то здесь? Причина одна — социальное расслоение общества, породившее нищету и невежество, отчаяние и непримиримость. Он откровенно пишет об этой болезни Франции: «Ненависть к богатому там, где есть богатые; ненависть к мелкому буржуа там, где есть бедные; ненависть к мелкому фермеру там, где нет ничего, кроме происков; повсеместная ненависть низкого к высокому, — вот во что нам превратили, или, лучше сказать, во что мы превратили Францию». Правительство занимается, как ехидно замечает Ромье, «политикой», в то время как рабочие только и мечтают, как бы поскорее раздробить головы детей из богатых слоев. И все это от отчаяния и беспросветной нищеты. Совершенно очевидно, что тот же самый рабочий никогда в жизни не сможет купить себе шикарный подрессоренный экипаж, на котором разъезжают по городу светские львы и львицы. Общество разделила пропасть — на тех, кто обладает собственностью, и на пролетариев, то есть тех, у кого нет ничего, кроме «своих цепей».
