Переворот, который готовили орлеанисты, менее известен, хотя некоторые его детали можно найти в «Биографии» лорда Пальмерстона. Лорд Пальмерстон говорил, что если бы Луи-Наполеон не осуществил государственного переворота, то его бы осуществили орлеанисты{198}. Английский министр имел связи с семьей Клэрмонтов и был в курсе всего, что происходило у Орлеанов, обосновавшихся в Англии после Февральской революции. Лорд Пальмерстон был убежден, что принц Жуанвиль и герцог Омальский собирались вернуться во Францию, а Вийель-Кастель даже утверждал, что принца Жуанвиля видели в Исси{199}. Косвенным подтверждением подготовки орлеанистского переворота может служить переписка графа Флао с женой, которая находилась в Лондоне во время всех этих событий. Особенно интересно письмо от 14 декабря, в котором граф писал: «Наиболее ожесточенная критика раздавалась со стороны орлеанистов, которые надеялись произвести переворот против президента. Все необходимые этому доказательства были обнаружены в бумагах г-на Базе (один из квесторов парламента), и если все бумаги арестованных были захвачены, то они подтвердят причастность остальных к заговору»{200}.
И действительно, королева Мария-Амелия в Англии плела нити роялистского заговора, который должен был разразиться восстанием ориентировочно в промежутке с 1 по 7 декабря. Принц Жуанвиль и герцог Омальский должны были высадиться в Бельгии, пробраться через Францию, поднять восстание в городе Лилль, гарнизон которого с симпатией относился к Орлеанам. Генерал Шангарнье обещал поддержку армии, а Тьер — Законодательного собрания. Герцог Омальский, прибывший из Неаполя, и принц Жуанвиль, прибывший из Англии, были в Останде, где ждали момента двинуться на Лилль с генералом Рюмини, взявшим на себя командование войсками, которые должны были выступить против Луи-Наполеона. Вся королевская семья рассчитывала вернуться в Тюильри не позднее 20 декабря. «Все это ясно доказывает, — писал лорд Пальмерстон, — что если бы принц не осуществил переворота в тот момент, когда он его сделал (т. е. 2 декабря. —
Удивительный факт: Луи-Наполеон до последнего момента не хотел сходить с пути законности. И хотя он был заговорщиком по призванию, годы, проведенные в заключении, и зрелость, приобретенная долгими размышлениями в одиночестве, внушали ему осторожность, и он боялся повторения прежних ошибок. После дебатов по предложению квесторов государственный переворот был назначен на 20 ноября, ибо было абсолютно ясно, что существующий разрыв между президентом и парламентом толкает последнего к подготовке собственного переворота и время с этого момента идет на дни, если не на часы. Вновь президент отступает от, казалось бы, неизбежного. Двадцатого ноября принц выступает в Собрании и разоблачает «демагогические идеи» и «монархические происки». А. Дансетт объясняет колебания принца надеждой на обращение к нему группы депутатов и уверен, что этот демарш опоздал{202}. С другой стороны, принимая во внимание мистический настрой принца, можно предположить, что он ждал даты 2 декабря. Он так слепо верил в свою судьбу, что решиться на столь рискованное дело, как государственный переворот, он мог только в годовщину победы под Аустерлицем и коронования Наполеона. Переворот Луи-Наполеона вытекал из логики политики, проводимой президентом в последние месяцы. Став независимой силой, бонапартизм хотел одновременно подавить роялистскую буржуазию и республиканцев. Он воспринял ряд демократических требований (вспомним кампанию вокруг закона от 31 мая), чтобы изолировать буржуазию и отколоть от нее левую часть, с другой стороны — лишить республиканцев поддержки со стороны широких народных масс.
