В этом контексте понятен страх и самого Луи-Наполеона, и руководства армии, которой предстояло вести войну с невидимым противником, на котором нет знаков отличия, когда не знаешь, в кого стрелять, а на кон поставлена не только карьера, но и сама жизнь. Нужно отметить, что в ходе уличных боев участники тайных обществ нередко прибегали к провокациям: они стреляли поверх голов зевак в солдат, которые в ужасе отвечали залпами по толпе, откуда раздавались выстрелы. «Войскам были даны очень строгие инструкции, — сообщал в Петербург Толстой, — и они применялись с большой точностью. Было приказано стрелять по толпе и домам, откуда произведены ружейные или пистолетные выстрелы. Очевидец рассказывал мне, что он находился в толпе любопытных на улице Лаффит, когда там проходил батальон. Какой-то молодой человек, отделившись от толпы, выстрелил из пистолета в солдат. Они моментально повернулись к толпе и произвели залп, которым было убито и ранено до 15 человек, в том числе две женщины».
Драма на бульварах явилась прежде всего следствием психического возбуждения и перенапряжения солдат, в которых стреляли непонятно откуда и непонятно кто. Этой же точки зрения придерживался и современник событий, автор известной работы «Рассказ о перевороте 2 декабря» Кинглэк А.В.: «По всему этому, я понимаю ход дела так: натуральный и очень основательный трепет президента и некоторых его сообщников за свою судьбу обратился в яростную тревогу, перешедшую от них на генералов, от генералов этот ожесточающий страх за себя спускался все ниже и ниже в войска и охватил солдат с такой одуряющею силою, что они, не дожидаясь команды, вдруг повернулись к безоружной толпе зрителей — мужчин и женщин и стали стрелять. Если принять такое объяснение, то надобно будет отбросить теорию, приписывающую принцу Луи Бонапарту злодейское умышленное устроение убийств на бульварах для наведения страха на Париж и подавления оппозиции…»{213}. Если принять во внимание провокационные действия боевиков-террористов, то окажется, что сам Луи-Наполеон лично не предусматривал проведение расстрелов на бульварах в качестве устрашающей меры для наведения страха на Париж и подавление оппозиции. Не соответствует истине и тезис об алкогольном опьянении солдат. Яков Толстой в своем сообщении в Петербург категорически опровергал слухи «… о деньгах, розданных войскам, и о состоянии опьянения, в котором, по заявлению английских газет, их все время держали, то это все неправда».
Как только не клеймил принца великий французский писатель В. Гюго, один из организаторов и руководителей вооруженной борьбы против переворота в Париже, называя его и изменником, и предателем, нарушившим присягу. Работа Гюго «История одного преступления» поражает обилием подробностей и осведомленностью автора в происходящих событиях, но она вся проникнута ненавистью и в ней нет ни одного правдивого слова о том, что касается массовых расправ над парижанами. Виктор Гюго вместо того, чтобы использовать свой памфлет в борьбе с Наполеоном III, опубликовал его лишь в 1877 году, и то в силу политической конъюнктуры. Проблема в том, что эта книга придала перевороту 1851 года зловещий оттенок, который передавался читателям, создав крайне отрицательный, ненавистный образ как этого события, так и самого Луи-Наполеона{214}. И в целом картина, нарисованная Гюго, мало соответствует истине, ведь против войск сражались не более 1200 человек, а не весь Париж. Количество жертв на бульварах было относительно невелико, но под пером Гюго Луи-Наполеон приобрел имидж тирана и вешателя, что не соответствует действительности, ибо он как раз и хотел предотвратить неизбежную гражданскую войну. Как могут республиканцы упрекать Луи-Наполеона, возмущается Анри-Пажо, когда цифра погибших на баррикадах составляла всего 127 убитых и 203 раненых, а среди армии — 25 и 184 соответственно…{215} Всего в ночь на 2 декабря были арестованы 63 человека.
